Так что было красиво, познавательно и — если вдуматься — устрашающе. Пусть иностранные послы запоминают не только воздушные шары и самоходные галеры, но и эти огненные цветы в небе. Пусть знают: Россия умеет не только молиться, а Петр Великий не только пить водку и стричь бороды приучил народ.

Праздник затянулся далеко за полночь. Вино лилось рекой, столы ломились от яств. Ассамблея, как это водилось при Петре, превратилась в пьяный кутёж, где бояре и иностранцы, профессора и купцы перемешались в одну шумную, потную, хмельную массу.

Внутреннее пространство Кремля кишело небольшими компашками, основные гуляния проводились в хоромах, да и на Красной площади и по Тверской улице, даже на Варварке — везде праздник был. Многие и не знали, почему именно, думали, что победу празднуем. Ну да на завтра Московские известия выйдут, расставят все события по полочкам.

Я пил мало. Очень мало. Достаточно, чтобы не выделяться, но не настолько, чтобы потерять ясность ума. Слишком многое поставлено на кон. Слишком многое может пойти не так.

А наутро…

— Итак, господа, я вас всех поздравляю с тем, что мы сделали большой шаг на ниве Просвещения, — так звучала часть моей вступительной речи на совещании, которое произошло на следующий день после бурной и относительно продолжительной ассамблеи.

Я окинул взглядом зал. Лица у присутствующих были помятые, глаза красные, кто-то откровенно страдал от похмелья. Бестужев держался за лоб, словно боялся, что голова развалится на части. Голицын сидел бледный, как полотно, и периодически прикладывал к вискам платок, смоченный, судя по запаху, уксусом.

— И чтобы вы все понимали: мы не догоняем Запад в его развитии, не копируем то, что уже сделано для того, чтобы Просвещение было. Мы делаем своё, новое, такое, чего ни в одном европейском университете больше не сыщете. И отвечать за то, как хорошо вы будете обучать, спрашивать с вас буду крепко.

Пауза. Тишина. Только где-то скрипнул стул — кто-то пытался устроиться поудобнее.

Я медленно обвёл взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Пусть чувствуют давление. Пусть понимают: это не пустые слова.

Потом усмехнулся, поймав озорной взгляд своего наследника. Пётр Алексеевич сидел прямо, как струна, но по его виду было понятно — мальчик от похмелья не страдает. А мог, засранец!

Я наклонился к нему и шёпотом, так, чтобы было слышно только ему, сказал:

— Ну как, внук мой? Намного ведь забавнее смотреть на людей пьяных, или с похмелья, чем быть пьяным самому. А ещё, как я тебе уже говорил, это такой инструмент для политических игр, что лучше никогда не пить — или делать это редко.