Он даже рассмеялся от удовольствия.

Его воспоминания прервал шум за окном. Он посмотрел на часы – было половина пятого. Дрожки Гордея подкатили к крыльцу. Через несколько минут он занёс на кухню корзину, полную всяких гастрономических изысков и букет белых роз.

«Про розы-то я забыл, – с досадой подумал он. – До утра они могут завянуть. Ладно, поставлю их в воду».

– Вот, барин, – степенно говорил Гордей, вынимая из корзины шуршащие свёртки. – Всё, как вы просили. Тут сыр французский, ветчина Пармская, сервелат, сладости разные. Конфеты, пирожные. Всё, как вы велели. И три бутылки шампанского.

– Молодец. Сдачу оставь себе.

– Благодарствую, Михаил Алексеевич. Но там много.

– Оставь, говорю, за работу. И за молчание. Ты меня понял?

– Ещё с утра понял.

– И скажи своей Клавдии, чтобы к утру пирогов или булок ещё напекла. Только не на нашей кухне.

– Всенепременно. Дома напечёт, а я принесу их рано утром.

– Принесешь и поставишь на заднем крыльце. Сам в дом не входи без моего разрешения. И Клавдию не пускай. И вообще, чтобы по двору никто более не шастал.

– Но я там девок пригласил ещё белье гладить и постирать кое-что.

– Отмени все распоряжения. Чтобы пока и нос никто сюда не совал. Понял?

– Я, барин, с детства понятливый.

– Вот и хорошо. Исполнишь всё как надо, я ещё тебе денег дам.

– Благодарствую…

– Опусти все закуски и шампанское пока в погреб. Я сам потом достану.

* * *

Гладышев слонялся по пустому дому и думал о том, что в эти часы делает его ненаглядная Барбара.

«Только бы она не передумала. Только бы не обманула меня. Я от любви этой сделался совсем бестолковым. Ослеп, словно крот. И не вижу вокруг ничего. И в то же время весь мир – и сад, и лес, и луг, и река, и озёра, и Сиворицы – всё это наполнилось каким-то особым светом. Кажется, что из скучного, сырого, безрадостного и серого мира холодного Петербурга я окунулся в эдакий звенящий мир импрессионизма, что ли? Только там всё состоит из бликов, света, валёров… Да, мы будем с ней жить во Франции и гулять по Булонскому лесу. И я найму художника, чтобы он изобразил её в трепете листвы. И чтобы было много солнца. Господи, как же хорошо-то. И причина тому одна – моя любовь…»

От нечего делать, он поднялся на второй этаж, в спальню родителей. Здесь тоже были отмыты полы и вытерта пыль. Но белье не было застелено – старые полосатые матрасы оставались накрытыми большими простынями. Он рассеянно посмотрел на собственное отражение в старом седом трюмо.

«Она сказала, что я красив. Может, так оно и есть? – он поднял подбородок и состроил перед зеркалом смешную гримасу. – Надо будет докупить ещё пару рубашек и летний костюм от Пуаре…»