– Как же красиво ты ешь. Варенька, у тебя такой страстный рот… Иди сюда, – он вытер ей губы большим пальцем руки стал страстно целовать её.

В ответ она простонала.

– Потом доешь. Иди, я хочу тебя раздеть. Всю… До нага. Ты ведь божественна.

– Угу, – быстро согласилась она и проследовала в спальню, по дороге пытаясь расстегнуть крючки у платья.

Он спешно помогал ей, вешая её вещи на специально подготовленный стул.

– Я буду складывать всё аккуратно, чтобы ты не ворчала потом, что я измял тебе все платья.

– Миша, я взяла с собой мало одежды. Все чемоданы с вещами остались у Борисовых. В моем саквояже лишь одно домашнее платье и немного белья.

– Тебе и не нужна здесь одежда. Ты будешь ходить по дому обнаженная.

– Ну, Миша… Я так не смогу. И не привыкла.

– Привыкнешь, здесь очень тепло.

– Нет, это ты привыкнешь к моему голому виду, и он перестанет тебя возбуждать.

– Перестанет возбуждать? Глупая, да ОН у меня не опадает ровно с тех пор, как я тебя увидел.

– Бедный…

– Я тебе сейчас покажу, какой он бедный. Иди сюда, – он потянул её за руку и опустил на мягкое изголовье подушек. – Сил нет больше этому «бедному» торчать между ног, словно оглобля. Слушай, Барбара, признавайся, ведь ты точно ведьма, и околдовала меня своими чёрными очами. Какие крови в тебе намешаны? Ты цыганка, еврейка или крымская татарка?

– Миша, я русская, – хохотала она.

– Молчи лучше, – он страстно целовал её в губы, стискивая большие груди.

Не просто целовал, а почти кусал от жадности и жажды, так, что она невольно вскрикивала от боли.

– Господи, какая ты там горячая и мокрая, – шептал он. – Раздвигай же шире свои ножки. Сейчас ты увидишь, какой он «бедный». Или снова будешь петь про «не хочу».

– Я навсегда забуду этот романс, – отрывисто шептала она.

– Конечно, забудешь. Ты вообще всё на свете забудешь, кроме меня. Слышишь?

– Слышу…

– А теперь повернись, пожалуйста, попкой, как вчера, и прогнись. Так… Сильнее… Ближе… Покрути попой. Ещё… Господи, святые угодники… Да, не крути ты ей так-то… Я же сейчас взорвусь.

* * * Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

Татьяна Николаевна Гладышева, не смотря на жаркую июньскую погоду, сидела в душной спальне рядом со своей верной Серафимой и раскладывала от безделья пасьянс.

– Серафима, пойди на кухню. Вели, чтобы чаю нам нагрели с печеньем.

– Так недавно же, вроде, пили…

– Иди, я ещё хочу. Что от скуки делать, когда Миши нет? Только есть и остается.

В прихожей раздался звонок.

– Вели Груне, чтобы открыла и мне доложила. Если кто из знакомых, скажите, что я не принимаю.

– Хорошо, Танечка.