– Танечка… – Серафима всхлипнула.
– Видно, и вправду в народе говорят, что «черного кобеля не отмоешь добела».
– Ох, не отмоешь, Танюша.
– И что же ты там увидела?
– Не стану говорить. Нет мочи о грехах таких вслух сказывать.
– Рассказывай всё, что там увидала. Не бойся, мне теперь уж всё равно.
– Не проси, не буду…
– Серафима, не зли меня, а то прогоню и тебя с глаз долой. У меня сейчас сердце болит так, что я всё крушить скоро буду, без разбору. И тебе от дома откажу, ежели смолчишь сейчас.
– Ну, хорошо, бог с тобой, – Серафима утерла слёзы. – А ничего особенного-то я и не видала, – начала она скороговоркой. – Спальню видала. Красивую, всю в шелках. Мебель дорогая. Кровать стояла.
– Ну…
– Ну, что ещё… Его видала, мужа твоего. Голый он там был…
– Ну…
– И её рядом. Тоже голую.
– Вот даже как? И чем же они занимались, – лицо Татьяны Николаевны сделалось багровым. – Говори же всё…
– Да, ничем таким. Он её на руки подхватил прямо нагишом и стал целовать, а потом по комнате кружить, как ребёнка, прости Господи…
– И всё? – спросила Гладышева тихим и бесцветным голосом.
– А потом он положил её на кровать и сам…
– Что сам?
– А всё, дальше я уж не видала. Да и грех мне бы вышел, если бы я стала дальше на всю эту срамоту глядеть. Я уж, сколько лет без мужчины живу. Даже батюшка на исповеди сказал, что я теперь на особом положении перед богом, коли больше двадцати лет без греха прожила. Так зачем мне всю срамоту эту лицезреть? Не кори, не стала я, Танюша. Да, и потом приказчик его мог меня хватиться – скандал бы вышел. Да и чего гадать, если и так всё ясно.
– Ясно, – кивнула Гладышева. – Спит он с ней. Да, ещё как затейно… А мне-то письмецо черкнул, словно дурочке. Наверное, вместе с ней сочинял. А потом, говоришь, на руках носил её, как ребенка?
Татьяна Николаевна уронила голову на руки и громко зарыдала.
– Танечка, не плачь так громко, не убивайся. Прислуга услышит.
– Да, что мне прислуга! Что мне все вы… Пойди и ты прочь! С глаз моих долой! Врёшь всё, гадина! Какие же вы все подлые!
* * *
Она не спала до самого утра. Злость и жажда мщения приходили на смену горькому отчаянию.
«Завтра же подам на развод. Расскажу обо всём отцу. Пусть он лишит его всех денег. Пусть по миру пустит, а ещё лучше пусть устроит всё так, чтобы заперли его в казематы. За что? А пущай придумает, за что. Обвинит в каких-нибудь махинациях и посадит. В каких махинациях? Пусть придумает, в каких».
Лохматая, с заплаканным лицом, вмиг постаревшая от горя, она вышагивала по спальне и придумывала все возможные способы мщения неверному и подлому мужу.