Смеялась она долго, уронив лицо в подушку, а после её дикий и некрасивый смех вновь перешёл в сильный и безудержный плач. Это была истерика, от которой Серафима вновь отпаивала подругу бромистыми каплями. В тяжких страданиях прошёл ещё один длинный день.

– Нет смысла мне туда ехать, – сказала она Серафиме наутро следующего дня.

– Слава богу, что одумалась ты…

– Я не одумалась. Я просто слишком хорошо обо всём продумала. Я помню, как он реагировал на все мои слежки. Он ненавидел меня за них. А ты только представь, что с ним станет, если я поймаю его с поличным… Нет, это не выход, – с грустью отозвалась она. – Это первый шаг к тому, что он сразу же подаст на развод. Сам.

– Это кто ж ему разрешит, с тобою развестись?

– Сейчас, говорят, разводят.

– Церковь?

– Да… Не сразу, но разведут. Но, воспользовавшись всей бумажной волокитой, он всё равно съедет от меня.

– Да, и пока всё это идёт, то денежки со счетов может снять.

– Это так. Но не это для меня важно.

– А что же?

– А то, что у меня не останется ровно никаких надежд. Понимаешь, он так меня любил всеми прошлыми ночами, что я ни за что не поверю, что я ему совсем безразлична.

– Ну…

– Здесь дело в другом.

– В чём же?

– Просто эта змея околдовала его.

– Приворожила?

– Да, приворожила. И он сейчас не в себе. Его надо спасать.

– Да, как же?

– Я пока не знаю. Ты говорила, что бабка у тебя какая-то есть, шептунья?

– Есть…

– Так отведи меня к ней. Хотя… А сам-то её братец, Петровский, он же тоже обещал мне приворот и магию сделать.

– Ну, против сестры своей он не станет ворожить.

– А может, наоборот, станет. Не желает же он ей зла. Да, и Казимиру своему помочь.

– А что? Может, и верная мысль. Сходи-ка, для начала, к чернецу Петровскому и расскажи ему всё начистоту. Он же гарантии давал. Говорил, что работу свою сделал как надо. А сам, видишь, сестру свою, разлучницу, приволок в ваш дом. Разве это гоже?

– Может, ты и права. Поеду, разыщу его. Расскажу всё как есть. Он мужчина умный. Он подскажет, как мне быть. Да и денег ему уж столько плачено, что… я в счастье полном должна жить, а не в горе мыкаться. Скажи кучеру, чтобы приготовил экипаж. Вечером я поеду на Лиговку.

* * * Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

Он вновь любовался тем, как красиво она ела. Ему казалось, что каждое её движение было исполнено необыкновенной грации. Тонкие пальцы отщипывали кусочки сдобы и отправляли её в рот. А потом она глотала горячий кофе со сливками и жмурилась от удовольствия.

– Мне очень нравится смотреть, как ты ешь, – признавался он. – Я даже не знаю, когда ты красивее – в страсти или когда ешь.