– Прости, Серафимушка, что я сразу не догадалась позвать тебя. А, видишь, этот поляк сказал, что мало нас, ежели пятеро всего будет. Кроме тебя хотели ещё какого-то студента пригласить.

– Ну, и пусть…

– Серафима, ослабь мне корсет. Мочи нет, как стянуло меня всю. Всё ради него, как дура, утягиваюсь. А он в мою сторону даже не глядит. На эту теперь всё внимание. Видала ты её, какая барыня. Вся в жёлтом вырядилась, будто канарейка. И такая – ми-ми-ми… Сю-сю-сю… Фря польская! Ломака! А мой болван так и пялится на неё во все свои зенки чёрные и усом эдак поводит. Словно дворовый кобель на сучку новую глаз свой блядский тут же положил.

Сняв платье и тугой корсет, Татьяна накинула халат и повалилась на мягкую перину.

– Серафимушка, я за завтраком лишь пару ложек каши съела. Голодная как волчица. Ты сходи на кухню. Возьми нам с тобою горячего кофе. В кофейник налей. И скажи Зинке, чтобы она нам булок на поднос положила, масла, сыру, ветчины и сливок в сливочник налила. И пусть пастилы ещё на тарелку положит. Поедим хоть по-человечески.

Когда всё это богатство было доставлено в комнату к Татьяне Николаевне, она сползла с перины и подсела к полированному столику.

– Ох, какая же я голодная, – намазывая на булку масла, повторяла Гладышева. – Серафима, ты тоже кушай. Не стесняйся. Хоть поедим спокойно. Я при этих гостях не могу даже лишнего куска в рот взять. Веришь, стыдно… Эта полька жеманится… Финтифлюшка! Строит из себя невесть что. Хотя сегодня уплетала за завтраком – будь здоров – булки, масло, ветчину. Но им, худым, такое позволительно. Их никто не осудит. А начни с эдаким аппетитом есть я, так все, от прислуги до мужа, начнут с порицанием в рот мне заглядывать. Будто я их деньги проедаю.

– Плюнь ты на них и кушай на здоровье, – поддакнула ей Серафима. – Хороший аппетит – это же благо.

– Да и поем. Ты знаешь, что когда я голодная, то у меня голова начинает болеть, – отозвалась Гладышева. – И потом отчего нам не есть? Мы не боимся, фигуру испортить.

– Не боимся, – тонко засмеялась Серафима.

– Чего нам бояться, коли мы никому не нужные, – вновь отозвалась хозяйка и, отбросив надкушенную булку, залилась злыми слезами.

Серафима тоже отставила чашку и подсела к подруге. Сухенькая ручка легла на пышное плечо Татьяны:

– Танечка, не плачь. Чего ты… Плачешь, словно горе какое… Главное, что здорова, а остальное всё ерунда.

– Да, Серафима, горе у меня. Потому как люблю я этого демона черноволосого. Скажи кому, что жена мужа своего пуще жизни любит, так не поверят. Я его, как только в первый раз-то увидела, то сразу же и влюбилась. До чего же он красивый был в те годы. И взгляд как у демона. И усищи какие…