– Но разве ты могла знать, что этот Григорий Александрович её приведёт?

– В том и дело. Гладко начал, а кончилось всё для меня ещё большим лихом.

– А он сам, будто чёрт себя ведет. Говорит о серьезных вещах, а глаза смешливые. То и дело хохочет. А что у нас, балаган что ли?

– А… И ты заметила? Вот влипла-то я.

И Татьяна вновь всхлипнула.

– Да, не горюй. Мало ли чего твой муж захочет. Да и гадюка эта не посмеет на глазах у всех любовь с ним крутить. Всё же она замужем за этим Казимиром. Поиграют в «гляделки», да и забудут друг о друге. Не поедет же он за ней. Этот Казимир вмиг его урезонит.

– Думаешь?

– Уверена. А по поводу твоего консультанта я так скажу. Если он сам не захочет Михаила Алексеевича привораживать, так и пусть. Плюнешь тогда на него с его советами, да с глаз долой прогонишь. А я отведу тебя к своей знакомой гадалке. Она знает бабку одну. На островах живет. Та хоть кого приворожит.

– Ох, грехи мои тяжкие, – Гладышева перекрестилась – И на что я только ради него иду. Знаешь, что этот граф Соболевский ещё отчебучил?

– Что?

– Говорит, что в комнате не должно быть ни одной иконы.

– Ох, святые угодники. Они точно – черти…

– Вот и я так же думаю.

Обе женщины перекрестились, а после пригорюнились.

– Да, ты чего не ешь, Серафима? – вдруг оживилась Татьяна Николаевна. – Кушай, вон, сыр и ветчину, шаньги с творогом хорошие. Я творог у Терентьевых покупала.

– Вкусно, – кусая булку с ветчиной, жмурилась от счастья её подруга.

Когда с трапезой было покончено, Серафима, как водится, взяла в руки колоду Ленорман и, перетасовав ее, выложила на столе некую фигуру из карт, похожую на крест. А в центре этой фигуры, словно на пересечении всех земных путей, красовалась Семерка – карта с изображением ЗМЕИ.

Обе подруги даже онемели от подобного знака, на который им указывала сама судьба.

– И вправду, разлучница выпала… – прошептала Серафима.

* * *

До вечера была еще уйма времени, и Гладышев сначала решил всё же отправиться в читальный зал. У него на этот день намечалось знакомство с одной научной монографией немецкого профессора, специалиста по горному делу. Он уже собрался выходить из дому, но, миновав коридор, заметил Барбару. Она шла по направлению к лестнице. В её руках была книга. Гладышев смотрел на ее узкую спину и мучился от того, что она, подобно облаку, сейчас взлетит на второй этаж, и у него исчезнет последняя возможность, поговорить с ней наедине. А, собственно, что я ей скажу, рассуждал он? Как может выглядеть наш разговор? Он стоял в нерешительности, глядя, как она удаляется от него всё дальше.