А где-то, совсем рядом, на мысленном экране, лежала обнаженная и прекрасная Барбара, изнывающая от страсти и похоти. Она тоже желала его в этот самый миг. О, как же она его желала! Её тонкие руки в смятении скользили по животу и ниже. Она пыталась облегчить себе эту муку. Пальцами…
А он шептал ей:
– Погоди, дойдёт очередь и до тебя. Потерпи, милая…
Ему нравилось оттягивать этот миг и чуточку мучить её, занимаясь любовью с другой. Заставить ревновать. Хоть немного.
– Какая очередь? – задыхаясь, спрашивала наяву Татьяна. – О чём ты, Миша?
– Не о чем. Замолчи… Это я сам с собою разговариваю.
– А… – стонала она, исступленно двигаясь навстречу.
– Какая же ты самка, Танька, – восхищенно шептал он. – Какая самка… А ну, встань-ка задом. Голову ниже… Прогнись… Самка…
Он любовался упругими половинками её великолепного пышного зада с открытым альковом, истекающим соками и призывно ждущим его вторжения.
– Ты очень красивая, – он стискивал ладонями её колышущиеся груди. – Как жадно твоя мохнатая красавица хватает его… И сжимает… Да, так… Ещё… Замри…
На самом излёте этого мысленного «танго втроем» он исторгнул из себя имя возлюбленной, так и не дождавшейся в эту ночь своей законной очереди.
Он крикнул: «БАРБАРА!»
Но к счастью, в этот раз ему удалось не произнести это имя вслух. Он лишь зашипел, заклокотал безумной глоткой нечто похожее на звук: «Б-рр…»
И подавил его в себе, в самый последний миг…
Потом он долго курил, глядя в тёмный потолок и чувствуя на своем плече тяжесть мягкой руки Татьяны. В голове было легко и пусто… Он внутренне усмехнулся своим нелепым самцовым фантазиям. Но уже через полчаса вспомнил и о своей маленькой фарфоровой Аннушке, и его чресла вновь загорелись и налились тяжким похотливым жаром. Теперь он стал представлять, как заставил бы Аннушку ласкать по очереди Барбару и Татьяну… А потом всех троих. По очереди… ух…
Перед его мысленным взором появились и другие дамы, те с кем он хоть однажды имел какие-то страстные отношения.
Кровь снова вскипела в его жилах. Изумленная Татьяна стонала под натиском неистовых мужниных ласк, мысленно благодаря Всевышнего за каждую минуту этой необыкновенной мартовской ночи.
Наутро, лежа в постели, довольная, как никогда ранее, осчастливленная Татьяна, вдруг изрекла следующее:
– А что, Мишенька, видно прав был Петровский.
– В чём это?
– Он сказал, что теперь у нас с тобою всё изменится.
– В каком смысле? – насторожился он.
– А в таком, что любовь теперь у нас будет такая, что все завидовать начнут.
– А почему вы с Петровским вдруг обсуждали подобные вещи?