Бальзам не убивал сигнал — он отражал его, и отражённый сигнал уходил обратно в решётку, и решётка получала ответ: «Здесь пусто, здесь ничего нет».

Первая бригада добралась до западной стены. Я слышал их сверху — скрип помостов, тяжёлое дыхание, шлёпанье кистей по дереву. Бальзам ложился на бревна густо, неровно, но плотно, и я чувствовал через корневую сеть, как с каждым новым мазком «зеркало» расширялось, закрывая ещё один метр, ещё один, ещё.

Эффект наступил не сразу.

Сначала замолчала южная стена. Шестеро обращённых замерли одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Руки зависли над землёй, пальцы разжались, и комья грязи посыпались обратно в ямы, которые они рыли. Потом тот же эффект прокатился на западе — пятеро обращённых остановились, и их головы медленно поднялись, и чёрные глаза уставились в никуда.

Один за другим они начали подниматься.

Это выглядело как пробуждение лунатика — тело встаёт, потому что нет причины оставаться на коленях, и ноги несут его прочь, не от чего-то, а просто потому, что стоять на месте больше незачем. Они брели от стены, покачиваясь, и каждый шаг был неуверенным, как шаг пьяного, и через десять шагов первый из них остановился, и через двадцать остановился второй, и через тридцать третий, и они стояли между деревьями, серые фигуры на сером фоне, и покачивались, как деревья на ветру, только ветра не было.

Скрежет стихал.

Я шёл вдоль стены, и с каждым шагом мир становился тише. Сначала умолк южный участок, потом западный, потом восточный, и последним замолчал северный, где третья бригада заканчивала работу, и тишина, которая пришла на смену скрежету, была не просто отсутствием звука — она была физической, давящей, такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение, и дыхание Горта в трёх шагах за спиной, и далёкий стук молотка, которым Кирена добивала последний помост.

Кто-то уронил плошку.

Звук удара глины о доски разнёсся по двору, как пушечный выстрел, и я вздрогнул, и Горт вздрогнул, и где-то справа охнула женщина, и на секунду все замерли и слушали.

Тишину.

Я прижал ладонь к последнему корню у северного угла и замкнул контур. Витальное зрение развернуло панораму: все двадцать восемь обращённых стояли в тридцати-сорока шагах от стены, рассредоточенные, неподвижные, как статуи в мёртвом саду. Ни один не смотрел на деревню, потому что для сети деревни больше не существовало.

Гексагональная решётка под землёй не исчезла. «Кабели» мицелия между узлами-обращёнными по-прежнему пульсировали в своём ритме, и информация текла по ним, как кровь по венам, и сеть была жива. Единственное, что изменилось — она потеряла мишень.