Неужто это передышка? Первая за много дней. Но это передышка слепца, стоящего посреди минного поля, который радуется тому, что пока не наступил ни на одну мину, и не знает, что поле вокруг него бесконечное.

…

Совет собрался на крыльце Аскера не потому что внутри не хватало места, а потому что Аскер хотел, чтобы люди во дворе видели, что их лидеры не прячутся.

Аскер стоял у перил, опираясь на них обеими руками. Бран сидел на ступенях, вытянув ноги, и его руки, покрытые ссадинами и занозами после утренней стройки, лежали на коленях ладонями вверх, открытые, как у человека, которому нечего скрывать. Кирена стояла чуть в стороне, привалившись к столбу навеса, и молчала.

Варган пришёл сам.

Я услышал его раньше, чем увидел: неровный стук палки по утоптанной земле, шаг-стук, шаг-стук, и в этом ритме была та же упрямая размеренность, что и в ритме его сердцебиения.

Его появление изменило совет. Аскер выпрямился. Бран убрал ноги со ступеней. Кирена повернула голову. Даже я, стоявший у стены с черепком в руке, почувствовал, как воздух стал плотнее, как будто пространство сжалось вокруг этого человека с палкой и небритым лицом, и то, что было рабочим совещанием, стало чем-то другим.

Варган сел на верхнюю ступень и положил палку рядом. Посмотрел на каждого из нас по очереди.

Бран заговорил первым.

— Они стоят, — сказал он, и его голос был ровным, — Стоят и ничего не делают. Тридцать шагов от стены. Как бараны, потерявшие пастуха.

Он поднялся со ступеней и сделал шаг вперёд, к перилам, и его тень упала на двор.

— Вот что я думаю, — продолжил он, и было видно, что он думал об этом не минуту и не час, а всю ночь, ворочаясь на своей шкуре и слушая скрежет, который теперь замолчал. — Тридцать шагов. Без оружия. Без воли. Три копейщика, десять ножей, полчаса работы и их больше нет. Всех двадцати семи.

— Двадцать восемь, — поправил я.

Бран отмахнулся.

— Двадцать восемь. Не важно. Важно, что они сейчас — слепое, глухое мясо, которое стоит и покачивается, и если мы не воспользуемся этим, пока мазь держится, то завтра придут ещё пятьдесят с юга и сто с севера, и тогда будет поздно. Тогда мы будем сидеть за стеной и слушать, как двести рук копают нам могилу.

Он повернулся к Аскеру.

— Староста. Ты же понимаешь, что я прав.

Аскер не ответил сразу. Он смотрел на Брана, и его лицо было неподвижным, но глаза работали — видел, как они сужаются, как зрачки перебегают с Брана на меня, с меня на Варгана, с Варгана обратно на Брана, и за каждым движением стоял расчёт.

— Лекарь, — сказал Аскер. — Говори.

Я отлепился от стены.