Бальзам на моей коже был свежим, Горт обновил слой десять минут назад, и я чувствовал его тяжесть на лице, на шее, за ушами, как маску, которая одновременно защищала и душила. Я не собирался подходить к обращённым, ведь моя задача — стоять у стены, рука на корне, контур замкнут, и наблюдать.

Ближайший обращённый стоял в тридцати двух шагах от ворот, я посчитал. Мужчина, вернее, то, что когда-то было мужчиной: широкие плечи, разорванная рубаха, руки, свисающие вдоль тела, пальцы в земле и засохшей слизи. Он покачивался, и его чёрные глаза смотрели сквозь деревья, сквозь Тарека, сквозь меня, сквозь всё.

Тарек подошёл к нему на пять шагов и остановился. Перехватил копьё. Оглянулся на меня.

Я кивнул.

Удар был быстрым, точным и безжалостным — Тарек бил в основание черепа, где продолговатый мозг переходит в спинной, и остриё вошло с влажным хрустом, и обращённый не вскрикнул, не дёрнулся, просто обмяк и сложился, как куча тряпья, ткнулся лицом в землю и замер.

Импульс прошёл через решётку.

Я почувствовал его раньше, чем увидел результат.

Не к месту убийства — к стене.

Они знали. Импульс нёс координаты не убитого, а того, рядом с чем он стоял — стены. Маскировка работала, но сигнал тревоги был громче. Как сирена перекрывает шёпот, как крик боли заглушает колыбельную. Сеть получила два противоречивых сообщения: «здесь пусто» и «здесь убили нашего» и выбрала то, что считала важнее.

Обращённые пошли к стене тем же медленным, покачивающимся шагом, которым они шли от неё два часа назад. Но теперь они шли обратно, и каждый шаг был уверенней предыдущего, как будто с каждым метром сигнал становился чётче, и к тому моменту, когда первый из них опустился на колени у основания частокола и вогнал пальцы в землю, я уже знал, что тишина кончилась.

Скрежет возобновился.

— Назад! — крикнул я. — Все за ворота, бегом!

Тарек уже бежал, и зелёные за ним, и я последним, и ворота захлопнулись, и засов встал на место, и Бран навалился на створку, и его лицо было таким, каким бывает лицо человека, который только что увидел, как его лучшая работа рассыпается в прах.

Из загона донёсся голос — тонкий, детский, механический.

Девочка-ретранслятор стояла у внутренней стены, и её глаза были открыты, а губы двигались:

— Пятьдесят четыре. Быстрее. День.

Армия с юго-востока. Импульс убитого обращённого дошёл до колонны и ускорил её, как удар хлыста ускоряет лошадь.

На крыльце Аскера стояла тишина. Бран смотрел на свои руки. Аскер смотрел на Брана. Кирена смотрела в сторону загона, и её лицо было непроницаемым.

Варган сидел на ступенях и молчал, а потом сказал: