— Он нас не видит, — сказал я так тихо, как мог. — Бальзам экранирует. Но если подойти ближе пяти метров, может среагировать на звук или вибрацию грунта. Обходим слева.

Тарек кивнул и мы сошли с тропы. Земля под ногами стала мягче, глинистее, опавшие листья хрустели, и каждый хруст отдавался в моих ушах как выстрел. Но обращённый не повернулся. Его чёрные глаза смотрели на северо-запад, туда, где за деревьями пульсировала деревня — единственный источник живого тепла в радиусе километров, и даже сквозь бальзам он чувствовал её, как акула чувствует каплю крови в океане.

Мы прошли мимо. Потом мимо второго, стоявшего у поваленного ствола в ста метрах дальше. Потом мимо третьего, и этот был женщиной с висящей на суставе рукой, и её рот был открыт, и в провале рта поблёскивала чернота мицелия, проросшего через нёбо.

Я старался не смотреть. Считал шаги вместо этого, привязывая пульс к ритму ходьбы: восемьдесят четыре удара в минуту — чуть выше моей нормы, но терпимо.

Через полчаса лес изменился.

Сначала исчезли одиночные узлы. Последний обращённый остался в четырёхстах метрах позади, а впереди витальное зрение показывало только мицелий в грунте — густой, плотный, тянущийся к югу, как кабельная трасса. Потом исчезли звуки — не стало шороха мелкой живности в подстилке, не стало потрескивания коры, не стало даже ветра. Тишина была настолько полной, что я слышал собственный пульс в ушах и дыхание Тарека в двух шагах впереди, и больше ничего.

И потом исчез свет.

Исчезло то остаточное свечение, которое в Подлеске всегда есть, даже ночью: отблески фосфоресцирующих грибов, слабое мерцание гнилушек, блеск влаги на коре. Здесь не было ничего. Абсолютная, непроглядная темнота, в которой мои глаза стали бесполезны.

Тарек остановился. Я слышал, как он медленно выдохнул через нос — длинный, контролируемый выдох охотника, который учуял добычу и решает, бежать или ждать.

— Мёртвая зона, — сказал он. Голос тише шёпота, почти одним движением губ. — Даже мох сдох. Мы близко?

— Близко.

Я присел на корточки и прижал ладонь к земле. Контур замкнулся мгновенно, и витальное зрение полыхнуло так ярко, что я зажмурился от внутренней вспышки. Мицелий в грунте был здесь в десять раз плотнее, чем у деревни. И все они тянулись в одну точку, как ручьи, стекающие в озеро.

Двести метров. Может, двести пятьдесят. Прямо на юг.

— Иди за мной, — сказал я и встал. — Держись на расстоянии вытянутой руки. Я вижу дорогу.

Это правда и не совсем правда одновременно. Витальное зрение показывало мне сеть под ногами, и по ней я мог ориентироваться, мицелий обтекал крупные камни и корни, создавая пустоты, в которые можно было ставить ноги. Но сам лес оставался невидимым, и если бы на пути оказалась низко висящая ветка или яма, я бы узнал о ней только при столкновении.