Мне не нужно было отвечать. Я повернулся к пню и положил на него обе ладони.

Кора давно сгнила. Под пальцами была голая древесина — сухая, плотная, шершавая, как наждачная бумага. И на ней, как рельефная карта горной страны, лежал мицелий: чёрные жилы толщиной от нитки до мизинца, переплетённые в сеть, которая покрывала всю поверхность среза. Мицелий был тёплым на ощупь.

Контур замкнулся.

Мои ладони, стопы на земле, солнечное сплетение, позвоночник, сердце — всё включилось в единую цепь. Поток хлынул из пня в руки и дальше, в грудную клетку, и я почувствовал, как водоворот в солнечном сплетении раскрутился до скорости, которой я не достигал ни в одной медитации.

Информация обрушилась лавиной.

Я видел всю сеть — двести тридцать семь узлов в радиусе восьми километров, каждый на своём месте, каждый со своей функцией.

Вся эта сеть привязана к пню под моими руками. Каждый сигнал проходил через него. Каждая команда рождалась здесь, на пересечении глубинного пульса Жилы и поверхностной решётки мицелия. Узел не думал, ведь у него не было сознания. Он просто переключал каналы, переводя медленный, тяжёлый ритм Жилы в быстрые, точечные импульсы для каждого обращённого.

Я начал двигаться вдоль среза.

Не отрывая ладоней от поверхности, я сместился влево, обходя пень по кругу. Пульс под руками менялся — где-то сильнее, где-то слабее, в зависимости от того, какой магистральный корень проходил под конкретным участком. Я искал то, что Наро нашёл у Жилы четырнадцать лет назад: точку пересечения, место, где два ритма встречаются и создают интерференцию.

Западная сторона пня — монотонный пульс, равномерный, скучный. Южная — чуть быстрее, здесь проходили каналы к колоннам, но ритм был чистым, без наложений. Юго-восточная — я замедлился. Что-то изменилось в ощущениях. Не сила пульса, а его текстура, как если бы к основной мелодии добавился обертон, едва различимый, но меняющий общую картину. Я прижал ухо к древесине, как Наро прижимал ухо к камню, и услышал не звук, а вибрацию, которая передавалась через кость черепа прямо в мозг.

Северо-восточная сторона. Здесь.

Трещина шла сверху вниз, от среза к корням, шириной в три пальца, глубиной неизвестной. Внутри неё мицелий был гуще, чем на поверхности, и его пульс отличался от всего, что я ощущал на остальных участках — здесь два ритма действительно пересекались. Глубинный удар Жилы входил снизу через вертикальные корни. Поверхностный тридцатиударный пульс решётки спускался сверху через магистральные каналы. И в этой трещине они встречались, накладывались друг на друга, и из их наложения рождался тот самый промежуточный ритм, который я чувствовал стопами за двести метров.