Потом сердце запустилось.
Оно запустилось иначе — с ритмом, который я не слышал в этом теле ни разу: шестьдесят два удара в минуту — каждый полный, чистый, без экстрасистол, без пауз, без вибрации на клапанах.
И рубец перестал быть мёртвым. Он не ожил, нет. Фиброзная ткань не превратилась в миокард, клетки не регенерировали, рубец остался рубцом. Но двенадцать микрососудов, проросших в него за последние медитации, расширились и встроились в контур. Поток энергии, который раньше обтекал рубец, теперь шёл сквозь него, и на выходе менялся, становился плотнее, чище, когерентнее, как свет, прошедший через линзу.
Рубцовый фильтр стабилизировался. То, что было случайным эффектом, открытым во время последней медитации у южной стены, теперь стало постоянной частью моей внутренней архитектуры. Конденсатор, уплотняющий поток.
Руки Тарека подхватили меня под мышки. Он поднял меня с колен и прислонил спиной к ближайшему корню — он был твёрдым и холодным, и я чувствовал спиной каждую его шероховатость, каждую трещинку, как если бы между моей кожей и древесиной не было рубахи.
— Лекарь, — повторил Тарек, — Глаза!
— Что с глазами?
— Они светились секунду, может две. Красным, тусклым, как угли в золе.
Я моргнул. Обычное зрение вернулось — темнота поляны, силуэт пня, фигура Тарека, склонившегося надо мной. Но под обычным зрением, как подложка под рисунком, работало другое — витальное зрение не выключилось, когда прекратился контакт с землёй. Оно осталось, но фоновое, постоянное, не требующее усилий.
И оно показывало мне мир иначе, чем раньше.
Раньше я видел ауры, потоки, общие контуры жизни и смерти. Живое светилось тёплым, мёртвое было тусклым, мицелий пульсировал в своём ритме. Грубая, приблизительная картинка, достаточная для диагностики, но не для хирургии.
Теперь я видел структуру.
Пень перед мной был не просто массой мёртвой древесины с мицелием — он был схемой. Каждый канал мицелия выделялся отдельно, и я мог проследить его от входа до выхода, как провод на электрической плате. Каждый магистральный корень имел свой «цвет», я различал тип сигнала, который он нёс, по какому-то параметру, которому не мог подобрать названия. Каналы к колоннам были «плотнее». Каналы к одиночным ретрансляторам «тоньше». Вертикальные каналы к Жиле «глубже», с басовым оттенком, если бы это был звук.
Это не магия в том смысле, в каком обитатели этого мира понимали магию — это диагностика, доведённая до предела, до того уровня разрешения, который позволяет хирургу видеть не просто «живот болит», а конкретный воспалённый аппендикс в конкретном квадранте брюшной полости, с конкретным абсцессом на конкретной стенке.