Через витальное зрение трещина была не тёмной, она пылала. Бордовый свет магистрального канала поднимался из глубины и разливался по внутренним стенкам трещины, как расплавленный металл по желобу, и в этом свете мицелий, проросший в древесину пня, выглядел сетью чёрных капилляров на фоне раскалённого добела экрана.

Я снял смоляной колпачок.

Момент, когда последний кусок смолы отделился от горлышка трубки, был тем моментом, который в хирургии называют «точкой невозврата», когда скальпель уже рассёк кожу, и сшивать обратно не имеет смысла — нужно идти до конца. Серебристый фон, запечатанный четырьмя слоями экрана, вырвался наружу, как звук из распечатанной консервной банки — тонкий, чистый, на частоте, которая не имела аналогов в мире, который я знал раньше.

Через «Эхо» увидел реакцию мгновенно: по всей гексагональной решётке в радиусе километра прокатилась рябь, как по воде, в которую бросили камень. Узлы вспыхнули оранжевым, потом бордовым, потом снова оранжевым. Все обращённые, которых я мог видеть через «Эхо структуры», одновременно дрогнули. Сто пятьдесят, двести фигур, рассредоточенных по лесу вокруг деревни, на мгновение замерли, а потом их головы повернулись к точке, откуда пришёл сигнал. Они не знали, что я здесь. Они знали, что серебро здесь. И они начали двигаться.

Минуты. У меня были минуты прежде, чем ближайший узел из тех ста двадцати метров к востоку доберётся до поляны. Обращённые двигались медленно, два-три километра в час, но сто двадцать метров — это две-три минуты ходьбы даже для мертвеца.

Первая капля.

Я наклонил трубку над трещиной, и серебристая жидкость, густая и тяжёлая, как ртуть, скатилась по костяному горлышку и упала вниз. Одна капля, размером с горошину.

Реакция была мгновенной и потрясающей.

Серебро ударило в мицелий на дне трещины, и через «Эхо» это выглядело как вспышка магния — ослепительное белое пятно, расходящееся кольцом по поверхности пня. Белое вытесняло чёрное: нити мицелия в радиусе полуметра от точки контакта побелели, высохли и начали осыпаться, как пепел от сгоревшей бумаги. Мёртвая древесина пня обнажилась — серая, растрескавшаяся, без единой живой нити.

Половина метра чистого пространства. Маленький островок смерти посреди океана грибницы.

Но сеть не сдалась. Я видел через «Эхо», как каналы вокруг мёртвой зоны утолщались, набухали, перенаправляя потоки в обход, как река, встретившая завал, разливается по новым руслам. Мицелий терял участок и тут же перестраивал архитектуру, чтобы сохранить функцию. В прежней жизни я видел нечто похожее в онкологии: хирург вырезает опухоль, а метастазы тут же начинают расти быстрее, заполняя освободившуюся нишу.