Мирек не мог пить сам. Лайна приподняла ему голову, и я влил настой тонкой струйкой, следя через витальное зрение, как жидкость проходит по пищеводу в желудок. Потом положил ладонь ему на грудь.

Контактная стабилизация. Теория и единственный шанс.

Контур пошёл через точку касания. Я не отдавал ничего, потому что отдавать было нечего — один круг культивации не делает из человека целителя. Вместо этого я создавал резонанс: мой контур задавал частоту, а настой внутри тела Мирека подхватывал её, и серебряные молекулы, растворённые в бульоне, начинали вибрировать на той же частоте, с которой иммунная система распознаёт паразита. Как ультразвуковой маркер в хирургии: не лечишь, а подсвечиваешь цель.

Ощущение было таким, которого у меня не было ни в одной из двух жизней.

Я слышал чужое сердце напрямую, как слышишь собственное. Слабое, аритмичное, с провалами и рывками. Частота была хаотичной, пульс скакал от восьмидесяти к ста двадцати и обратно, и за каждым провалом стояла причина, которую я теперь мог видеть: микротромб, перекрывший капилляр, мицелиальная нить, сдавившая стенку сосуда, участок некроза, вокруг которого тело пыталось выстроить обходной путь.

Моё сердце не навязывало ритм — оно предлагало его. И через минуту, может, через две, я почувствовал, как чужое сердце начало отвечать.

Пульс Мирека замедлился — сто десять, сто пять, девяносто восемь. Аритмия не исчезла, но провалы стали реже, и между ними появились ровные промежутки, в которых сердце работало так, как должно, и настой, циркулирующий по кровотоку, получал шанс добраться до мицелия с полной эффективностью.

Я держал ладонь на его груди семь минут. Потом отнял руку, и ощущение чужого сердцебиения ушло мгновенно, как гаснет экран.

Лайна смотрела на меня. В её глазах было что-то, что я видел раньше у родственников пациентов в реанимации — отчаянная, болезненная надежда, которая боится самой себя.

— Цвет лица стал лучше, — сказала она тихо. — Или мне кажется?

Мне не казалось. Через витальное зрение я видел, что серебряный маркер начал работать: иммунные клетки Мирека, получившие ориентир, активизировались вокруг наиболее повреждённых участков, и мицелий, лишённый координации, не мог перестроиться в ответ. Медленно, но шло.

— Не кажется, — сказал я и взял следующую склянку.

Горт ждал у выхода из загона.

— Ложись спать, — сказал ему я.

— А ты?

— Тоже.

Это было почти правдой. Я дошёл до мастерской, лёг на топчан у стены и закрыл глаза.

Сон пришёл мгновенно.

…

Я проснулся в темноте и не сразу понял, где нахожусь.

Дело было в тишине. Той самой, настоящей, которую я услышал впервые на поляне у коммутатора. Подлесок дышал ночным дыханием — медленным, глубоким, без подкладки из фонового гула мицелия, который последние недели стоял под всеми звуками, как низкий гул трансформаторной подстанции за стеной жилого дома. Мозг привык к этому гулу и перестал его замечать, но теперь, когда его не стало, тишина казалась оглушительной.