И сеть знала, где находится Пепельный Корень. Три узла внутри лагеря транслировали информацию: вот мы, вот координаты, вот что вокруг нас. Привязанные к столбу навеса, обездвиженные, лишённые возможности двигаться на восток, они делали единственное, что могли: вибрировали, и их вибрация уходила в землю, и земля несла её по корням, и корни передавали её Жиле, и Жила передавала её всему, что было подключено к этой жиле, а подключено уже так много, что сеть покрывала территорию в несколько десятков километров.

Я разорвал контакт.

Прогресс к первому Кругу Крови: двадцать два процента.

Числа были якорем, который удерживал меня от того, чтобы лечь на землю и не вставать, потому что то, что я только что почувствовал, было страшнее любой хирургической ошибки, любого операционного стола, любого диагноза, который я ставил в прошлой жизни.

Мицелий знал. Он рос и шёл сюда.

Я лежал на спине, глядя в зелёный потолок, за которым прятались люди, поднявшие канаты. Сверху безразличие. Снизу, под ногами, через корни и Жилы, голод. И между ними Пепельный Корень.

Встал. Колени скрипнули, поясница отозвалась тупой болью. Пошёл вдоль стены к щели.

У щели стоял отец девочки.

Он не спал. Стоял, прислонившись лбом к брёвнам, и его дыхание было тихим, ровным — дыханием человека, который давно перестал ждать хорошего и научился просто дышать, потому что альтернатива хуже.

— Лекарь, — сказал он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, но в нём не было ни мольбы, ни требования, только усталость, плотная и тяжёлая, как мокрая земля.

— Здесь.

— Она открыла глаза.

Я прижался к щели.

В свете догорающего костра, в оранжевых и чёрных тенях, которые метались по навесу, я увидел: девочка сидела на лежанке. Лайна поддерживала её за спину одной рукой, осторожно. Голова девочки была повёрнута к стене, к щели, к тому месту, где стоял её отец и где стоял я.

Правый глаз карий, ясный, человеческий, с тем влажным блеском, который бывает у детей, когда они плачут или когда просыпаются от длинного сна. Зрачок реагировал на свет костра, сужаясь и расширяясь, и в этом движении была жизнь — обычная, тёплая, узнаваемая.

Левый глаз чёрный. Гладкий, блестящий, без зрачка и без белка, как капля смолы, застывшая в глазнице. Он не реагировал на свет, не двигался, смотрел в одну точку, и эта точка где-то далеко, за стеной, за лесом, за горизонтом, на востоке, где пульсировала больная Жила и где сеть обращённых ждала нового узла.

Два глаза в одном лице. Два мира в одном теле. Граница, проходящая через переносицу шестилетней девочки, как линия фронта проходит через город, деля его на живой и мёртвый.