Я пошёл к дому Аскера.

Свет горел мутный, желтоватый, из-за промасленной ткани на окне. Я постучал.

— Открыто, — голос старосты был ровным, как будто он тоже не спал.

Аскер сидел за столом, на котором лежала карта — грубая, нарисованная углём на куске выскобленной кожи. Линии, точки, пометки символами, которые я узнал: Наро рисовал такие же. Староста изучал маршруты, пути отхода или, может быть, прикидывал, куда бежать, если всё рухнет.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и в полумраке его лицо, обычно контролируемое и непроницаемое, казалось старше, с провалами теней под глазами и скулами.

— Не спишь, — сказал он, и это не было вопросом.

— Не сплю. — Я сел на табуретку напротив. — Аскер, у меня есть план — он плохой, но других нет.

Староста откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, и в этой позе, знакомой мне по десяткам операционных совещаний, было согласие слушать и готовность сказать «нет».

— Говори.

— Больная Жила на востоке. Ветвь, которую Наро обрабатывал четырнадцать лет назад серебряным экстрактом. Она — источник Мора. Не единственный, но ближайший. Через неё заражаются грунтовые воды, через неё растёт грибная сеть, через неё обращённые получают сигнал, который ведёт их сюда. Если ослабить Жилу, то обращённые потеряют «компас», и у нас появится время.

— Сколько? — спросил Аскер, и в его голосе не было ни удивления, ни скепсиса, только арифметика.

— Два дня. Наро добивался двух дней затишья одной инъекцией. Если повторять, можно держать Жилу в подавленном состоянии неделями.

— Серебристая трава, — сказал Аскер. Он слушал мои разговоры внимательнее, чем я думал.

— Растёт только над больными Жилами — пойду, соберу, принесу. Этой же травой лечу девочку и всех, кто на грани обращения.

— Куда?

— На восток. К той чаше в лесу, где Наро оставил тайник. Три перехода, четыре-пять часов в одну сторону.

— Через зону Мора.

— Через зону Мора.

Аскер молчал. Его пальцы, сцепленные на груди, не шевелились, но глаза двигались, перебирая невидимые столбцы цифр, как бухгалтер перебирает строки в балансе.

— Кто пойдёт с тобой?

— Тарек.

— Если не вернёшься?

— Горт умеет варить настой и доить пиявок. Лайна ведёт осмотры. Дагон координирует лагерь. Конвейер продержится неделю без меня, может, чуть дольше.

Аскер поднялся. Подошёл к окну и отодвинул ткань. Ночной воздух вполз в комнату — влажный, с привкусом дыма и чего-то кислого, запаха, которого раньше не было и который я распознал как запах разложения, поднимающийся от корневой сети, отравленной Мором.

— Лекарь, — сказал он, не оборачиваясь. — Четырнадцать лет назад Наро ушёл в лес, когда все умирали. Аскер-старый, мой дед, сказал ему: «Иди, мы подождём». Наро ушёл и вернулся через три дня. Деревня подождала, потому что другого выхода не было. — Он повернулся. — У нас тоже нет другого выхода.