Её пальцы были чёрными до запястий с тем глянцевым отливом, который бывает у некротизированных тканей, когда кровь остановилась настолько давно, что клетки не просто погибли, а начали разлагаться.

Я замкнул контур и посмотрел.

Одной секунды хватило.

Тромбы в обоих лёгких массивные, плотные, заполняющие долевые артерии, как пробки заполняют горлышко бутылки. Мелкие эмболы в почечных сосудах — три или четыре, как бусины, застрявшие в фильтре. Каскад свёртывания шёл полным ходом, кровь в периферии загустела до состояния желе, и там, где она ещё двигалась, движение было не течением, а проталкиванием, как зубная паста через узкое горлышко тюбика. Мозговой кровоток сохранён, но замедлен. Она жива только потому, что детское сердце сильнее взрослого и продолжало биться, даже когда бить ему было уже незачем.

Разорвал контакт. Мир качнулся, и я почувствовал, как колени подгибаются.

— Красная, — сказал я.

Голос прозвучал так, как будто его произнёс кто-то другой — кто-то, у кого нет горла, нет связок, нет ничего, кроме функции, назначенной ему военно-полевым уставом: сортировать. Не думать, не жалеть. Сортировать.

Отец не понял. Он стоял передо мной, прижимая дочь к груди, и его лицо медленно менялось, как меняется небо перед грозой, от надежды через недоумение к ужасу.

— Лекарь, — сказал он. — Что значит «красная»?

Я не мог объяснить не потому, что не знал слов, а потому что слова, которые нужно произнести, были словами, после которых человек либо падает, либо бьёт тебя в лицо, либо стоит и молча смотрит, и молчание это страшнее удара. На Земле, в приёмном покое после шахты, Павел Андреевич говорил родственникам: «Мы сделаем всё возможное». Это ложь, и все это знали, но ложь давала время, чтобы уложить человека, чтобы отвести родственника в сторону, чтобы дать ему воды и сказать правду потом, когда первый шок пройдёт.

Здесь у меня не было ни коридора, ни воды, ни «потом». За моей спиной стояли ещё шестьдесят человек, и каждая секунда промедления отнимала секунду у кого-то, кого я мог спасти.

— Её положат отдельно, — сказал я. — Ей дадут лекарство от боли. О ней позаботятся.

Отец стоял и смотрел. Я видел, как он понял не из моих слов, а из моего лица, из того, чего я не сказал, из пустоты, которая зияла между «лекарство от боли» и «вылечат».

— Нет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Нет, Лекарь. Ты ведь можешь. Нам говорили, ты мальчишку с того света вытащил. Мальчишку, которого все уже похоронили. Ты можешь, я знаю, что можешь.

Мне нужно идти дальше. За спиной стояли люди, которым я мог помочь, и каждая секунда, проведённая здесь, уменьшала их шансы.