Тишина. Факел потрескивал, и его свет дрожал, и тени на стенах домов двигались, будто в комнате были другие, невидимые участники совета.

Кирена смотрела в землю. Её губы были сжаты в тонкую линию, и я не мог прочитать её лицо — согласие или отвращение выглядят одинаково, когда человек не хочет показывать ни того, ни другого.

Тарек смотрел на меня.

Аскер повернулся ко мне. Его глаза нашли мои, и в них не было вопроса, было требование. Он не спрашивал моего мнения, а требовал факта.

— Лекарь. Это твои пациенты. Были твоими. Я хочу знать одно: они ещё люди?

Три секунды. Я слышал скрежет из-за южной стены. Слышал кашель из загона. Слышал, как Горт внутри дома Наро перебирает склянки.

— Нет, — сказал я. — Мицелий пророс в мозг. Личность разрушена. Я проверял каждого через витальное зрение — то, что управляет их телами, не имеет отношения к тем, кем они были. Сердца бьются, лёгкие дышат, руки копают, но… Обращённые мертвы. Их нельзя вернуть.

Бран кивнул коротко, одним движением, как кивают люди, получившие подтверждение тому, что уже решили.

— Вот и всё, — сказал он. — Мёртвых хоронят или жгут. Не привязывают к столбу и не кормят.

— Мы их не кормим, — тихо сказала Кирена, не поднимая глаз.

— Мы их терпим, — ответил Бран. — А это хуже. Терпеть — значит привыкать. Привыкать — значит перестать бояться. Перестать бояться — значит однажды подойти слишком близко. Одна из девочек с навеса зелёных вчера кидала камешки в того, который стоит у ворот. Камешки, Кирена. Как в козу на привязи. Ей шесть лет, и она думает, что тварь, которая убила полдеревни, ручная скотина. Ты хочешь ждать, пока она подойдёт вплотную?

Кирена подняла глаза. В них блеснуло что-то острое — не гнев, а боль, которая переоделась в гнев, чтобы не показывать настоящее лицо.

— Среди них ребёнок, Бран. Мальчик лет двенадцати. У него мать может быть среди тех, кто стоит за стеной. Или среди тех, кто придёт через двое суток. Ты хочешь сжечь его на её глазах?

— Я хочу, чтобы её глаза были живыми, когда она увидит, — ответил Бран, и его голос впервые дрогнул. — А если мы будем ждать, пока всем станет удобно, глаза будут чёрные. У неё, у тебя, у девочки с камешками — у всех.

Тишина. Факел хрустнул, выбросив сноп искр. Одна упала на рукав Аскера, но он не шевельнулся.

Я не спорил. Бран был прав арифметически, тактически, стратегически. Пять маяков на столбе генерировали сигнал, который притягивал обращённых со всех сторон, и каждый день промедления увеличивал число тел у стен.

— Я не буду решать за вас, — сказал я, и мой голос был ровным, потому что врач не имеет права на дрожь, даже когда рука чешется ударить по столу. — Не моё это дело — решать, жечь или нет. Моё дело правое — сказать вам правду. Мальчик мёртв. Старик рядом с ним мёртв. Женщина с косой мертва. Все пятеро мертвы, и никакой экстракт, никакой гирудин, никакая плесень их не вернёт. Мицелий сожрал их мозг, и то, что осталось, не более чем куклы на нитках, через которые кукловод наблюдает за нами. Это правда, но она не делает решение легче.