— Подходите, — сказал я, опускаясь на колено и ставя плошку на утоптанную землю. — Руки, шея, лицо, уши. Особенно уши, за ними и под мочкой. Слой должен быть плотным, непрерывным. Если останется хоть полоска чистой кожи, то вы как фонарь в темноте, и каждая тварь за стеной увидит вас мгновенно.

Тарек подошёл первым. Зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить деловито, без брезгливости, как наносят глину на лицо перед охотой. Он уже видел, что мазь делает, ведь вчера стоял рядом, когда я обрабатывал стену, и видел, как шестеро обращённых отступили от двух метров бревна, словно их оттолкнули невидимой рукой.

Дагер взял бальзам осторожно, понюхал, поморщился, но стал мазать, копируя движения Тарека. Его пальцы двигались медленнее, руки дрожали едва заметно, на грани видимости, но я был хирургом и видел тремор задолго до того, как его замечали остальные. Страх. Разумный, правильный страх человека, который понимает, куда идёт.

Эдис отшатнулся.

Бальзам был у него на ладони, и запах ударил в нос — горечь красножильника, помноженная на металлическую свежесть серебра, выдавала комбинацию, от которой першило в горле и слезились глаза. Парень скривился как от пощёчины, и сделал шаг назад, вытянув руку с бальзамом от себя, словно держал горсть навоза.

— Это чем воняет-то? — выдохнул он, и в его голосе было столько детского отвращения, что в другой ситуации я бы улыбнулся. — Как дохлая кошка в…

Тарек повернулся к нему. Просто посмотрел, и Эдис замолчал, закрыл рот и стал мазать.

Я проверил каждого. Прошёлся вдоль строя, как хирург проверяет стерильность перед операцией: заглянул за уши, проверил линию роста волос на затылке, заставил Дагера закатать рукава и намазать запястья до самых локтей. Бальзама ушло больше, чем я рассчитывал. Четыре взрослых мужчины съедают ресурс быстрее, чем формула на черепке. В резервной плошке осталось на одно нанесение, может быть, на полтора, если экономить.

Тарек закончил первым и повернулся к воротам. Замер.

Варган стоял у левой створки, привалившись к ней плечом, и палка из ясеня упиралась в землю, как третья нога. Он не спал, это было видно по тёмным полукружиям под глазами, по тому, как глубоко запали щёки, по неровной щетине, которая за последние дни превратилась в подобие бороды, клочковатой и неопрятной.

Он молча снял с пояса нож.

Ножны были костяные, бледно-жёлтые, с тёмными прожилками. Кирена вырезала ножны из бедренной кости зверя, и на поверхности ещё виднелись следы резца — грубые, неровные, но прочные, как всё, что делала эта женщина. Сам нож был простым, с лезвием из кости, но рукоять обмотана полосками шкуры, и эта обмотка была тёмной от пота — нож носили каждый день годами, как носят вещь, к которой привыкла рука.