Кожа серая, вздутая, как у утопленника, пролежавшего в воде сутки. По вискам и вниз, к челюсти, тянулись тёмные прожилки. Мицелий, проросший в подкожную клетчатку, как венозная сетка, только чёрная, и пульсирующая в том медленном ритме — тридцать ударов в минуту, который я научился слышать даже без витального зрения. Одежда на нём была разорвана, и сквозь прорехи виднелась грудная клетка — тоже серая, с тёмными полосами, проступающими из-под кожи, как тени внутренних органов на рентгеновском снимке.

Мы прошли в трёх метрах от него.

Он не повернул головы. Мы были для него тем же, чем были камни, и ветки, и воздух — элементами пейзажа, не несущими информации, не заслуживающими внимания. Бальзам работал, и эта работа была страшнее любой атаки, потому что атака хотя бы означает, что тебя заметили, признали существующим, а равнодушие марионетки, чьи глаза смотрели в землю и не видели ничего, кроме земли, было равнодушием мира, в котором человек перестал быть субъектом и стал фоном.

Эдис за моей спиной коротко всхлипнул — звук, который он тут же подавил, зажав рот ладонью. Я не обернулся, но услышал, как Дагер тронул его за локоть — быстрое, короткое прикосновение, которое означало «я здесь, держись».

Я остановился на секунду и прижал левую ладонь к корню ближайшего дерева. Контур замкнулся на выдохе привычно, легко, и витальное зрение вспыхнуло, расширив мир до размеров, которые обычные глаза не могли охватить.

И я увидел то, чего не видел из-за стены.

Обращённые не просто копали. Под поверхностью, на глубине в полметра, от каждого из них тянулись нити уплотнённого мицелия и эти нити соединяли их друг с другом не хаотично, как паутина, а геометрически — равные расстояния, равные углы, каждый обращённый был узлом, и между узлами тянулись «кабели» из биологического волокна, образуя решётку — правильную, шестиугольную, как пчелиные соты. Каждый узел принимал сигнал от соседних шести и передавал дальше, и через эту структуру шла информация.

Это не армия. Армия подразумевает приказы, иерархию, волю командира. Здесь не было воли, была архитектура — самоорганизующаяся структура, которая росла и усложнялась без участия разума, как растёт кристалл в перенасыщенном растворе. Каждый новый узел усиливал сеть, а сеть направляла каждый новый узел туда, где он был нужнее — к стене, к разлому, к точке наименьшего сопротивления.

Мы шли через больной лес тридцать минут, и за эти тридцать минут я насчитал одиннадцать обращённых, мимо которых мы прошли на расстоянии от двух до десяти метров.