Воспроизводим без Рубцового Узла.

Впервые за всё время в этом мире я создал нечто, что не зависело от меня лично. Не от моего контура, не от моей крови, не от моей связи с Реликтом. Колодезная вода, серебро, выпаривание — примитивная технология, которую мог освоить Горт за день, которую можно описать на черепке и передать любому травнику в любой деревне, которую можно продать.

Обернулся к Горту. Парень стоял у своих горшков, помешивая варево мерными движениями, и не замечал, что я смотрю на него.

— Горт.

Он поднял голову.

— Когда закончишь варку, подойди. Мне нужно тебе кое-что показать.

…

Ночь пришла медленно.

Я сидел на крыше. Ноги свесил в проём люка, спина прижата к дымоходу. Отсюда видел деревню, как хирург видит операционное поле.

Рутинная проверка. Привычка, выработанная за последние недели: прежде чем лечь, просканировать периметр. Убедиться, что ничего не подползло, не просочилось, не пробудилось.

Я развернул «Эхо» на юго-восток.

Вчера на пределе восприятия я поймал отклик. Сегодня с заряженным резервуаром мог позволить себе направленный импульс. Дорого, но необходимо, ведь слова кузнеца стоили проверки.

Закрыл глаза, прижал ладони к тёплой черепице крыши и вложил три единицы в узкий луч, направленный на юго-восток.

Импульс прошёл по ожившему капилляру. Я чувствовал каждый метр: стенки канала расширялись перед волной и сжимались за ней, и субстанция текла быстрее, подталкиваемая моим сигналом. Километр. Два. Три. Канал извивался, обходя валуны и корни мёртвых деревьев, местами сужался до нитки, потом снова разливался в широкие русла.

На четвёртом километре сигнал потерял чёткость. Я добавил половину единицы и «Эхо» вгрызлось дальше. Пять километров. Шесть. Семь.

Восемь.

Канал оборвался. Обрубленный конец, а за ним лишь пустота. На долю секунды я подумал, что ошибся, что вчерашний отклик был артефактом усталости.

А потом «Эхо» нащупало обходной путь.

Капилляр не кончался, он разветвлялся. Три отростка уходили от основного русла: один на юг, один на восток, один вниз. Я выбрал тот, что вёл вниз, и сигнал провалился в глубину, как камень, брошенный в колодец.

Двадцать метров. Тридцать.

На сорока метрах под поверхностью «Эхо» вошло в камеру.

Мир на изнанке моих закрытых век вспыхнул, и я увидел округлое пространство, примерно вдвое больше камеры Реликта под расщелиной. Стены из окаменевших корней, покрытых тонкой живой плёнкой, которая дышала. В центре стоял камень — бордовый, пульсирующий, как и наш. Поверхность была ровной, без трещин, без следов гнева. Камень мерцал тускло, размеренно, с частотой один удар в минуту.