В нижней части текст. Три строки. Я прочитал первую: знаки были знакомые, сочетание простое.
«Не будить»
Вторая строка. Знак, который Горт перевёл как «кормить» или «подпитывать», пиктограмма ладони, поднесённой к кругу.
«Кормить»
Третья строка. Один знак — временной маркер, означающий «пока не».
«Ждать»
Не будить. Кормить. Ждать.
Я положил табличку на стол и сел на табуретку.
Алхимик не просто лечил Жилу — он кормил то, что лежало под ней. Четырнадцать лет. Серебряным экстрактом. Каплями. По расписанию. Как врач кормит пациента через зонд — терпеливо, методично, не надеясь на выздоровление, но не позволяя умереть.
И теперь старик мёртв. Серебряный экстракт кончился. Мор уничтожил восемь деревень. Каменный Узел закрылся. Из столицы едет инспектор, который решит, стоит ли зона спасения.
А внизу, под корнями, под породой, под всем, что я знал и понимал, что-то голодало.
Ждать чего?
Я не знал. Но знал, что завтра утром выйду за стену и пойду к Жиле за серебряной травой для девочки, которая умирала на куртке чужого человека. И по дороге спущусь в расщелину, где тёплый воздух поднимался из темноты и пах медью и кровью. Спущусь и посмотрю, что Наро кормил.
Потому что «ждать» — единственное слово из трёх, которое я не мог себе позволить.
Глава 3
Кристаллы ещё не перешли в дневной режим, когда я поднялся на стену.
Утренний воздух был холодный, с привкусом золы от вчерашних костров и чем-то хвойным, что приносил ветер с северо-запада. Кирена стояла на дозорной вышке, привалившись к перилам, и когда я прошёл мимо, молча кивнула. Под глазами у неё залегли тени, глубокие и тёмные, как у человека, который спит по три часа и забыл, что бывает иначе.
Контур работал фоном, и я развернул «Эхо» веером.
Первая проверка: девочка Кейна.
Я нашёл её пульс среди россыпи витальных контуров в ближнем лагере. Девяносто шесть ударов в минуту, ровный, без провалов, без тех тревожных пауз, которые вчера заставляли меня стискивать зубы каждый раз, когда счёт между ударами затягивался на лишнюю долю секунды. Тахикардия компенсаторная, рабочая. Сердце справлялось с нагрузкой, которую накладывал мицелий в перикарде.
Я позволил себе два удара сердца на то, чтобы почувствовать облегчение. Потом переключил «Эхо» на караван Вейлы.
И облегчение исчезло.
Мать с грудным ребёнком лежала у крайнего шатра на расстеленной шкуре. Её пульс я нашёл по его слабости — сорок четыре удара в минуту, неровные, с длинными паузами, которые каждый раз заставляли меня напрягаться в ожидании следующего сокращения. Вчера вечером, когда я передавал лекарства через ворота, у неё было шестьдесят восемь. За ночь частота упала на треть, и это означало одно: сердце сдавалось.