Я стоял на стене и смотрел вниз.

Ребёнок лежал у неё на груди. Через «Эхо» видел его пульс — сто пятьдесят восемь ударов в минуту, частый, сильный, чистый. Ни следа мицелия. Плацентарный барьер отработал при беременности, а после рождения мицелий распространялся через кровь и лимфу, не через кожный контакт. Младенец пока здоров.

Но мать кормила грудью. И вопрос, который я задал себе вчера и на который не нашёл ответа, снова встал передо мной, тяжёлый и неподвижный, как камень в русле ручья. Проходит ли мицелий через молоко?

Я спустился к воротам.

Горт ждал у щели между створками, и по его лицу понял, что он уже знает. Он проверял лагеря на рассвете, как я велел, и видел достаточно, чтобы не задавать вопросов.

— Кипячёная вода, — сказал я. — Литр, тёплая, для младенца. Если есть тряпка, которую можно свернуть в соску и обмакнуть, бери. Ивовый отвар для матери, двойная доза. Не для лечения, а для того, чтобы не было больно.

Парень кивнул. Забрал склянку и бурдюк. Вышел через калитку, которую Бран оставлял незапертой для передачи лекарств, и пошёл к лагерю Вейлы.

Я поднялся обратно на стену.

Следующие два часа стоял там и смотрел вниз через «Эхо», потому что отвернуться означало бы предать ту часть себя, которая когда-то давала клятву.

Горт вернулся через двадцать минут. Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо — серое, как пепел, с глазами, которые смотрели сквозь меня и видели что-то, от чего хотелось отвернуться.

— Она попросила подержать ребёнка, — сказал он. Голос был ровный, и именно эта ровность выдавала, чего ему стоило держать его таким. — Руки не слушаются. Пальцы не сгибаются. Стражница Вейлы, которая хромает, сидит рядом и держит малого. Мать просто смотрит.

Я не ответил. Повернулся к стене и снова развернул «Эхо».

Стражница сидела на корточках у шкуры, прижимая свёрток к груди.

Вокруг шевелился лагерь. Кто-то подкладывал хворост в костёр. Один из стражников Вейлы грел воду. Старуха с хрипящими лёгкими сидела под шатром, закрыв глаза. Мужчина с мицелием в лёгочных артериях лежал неподвижно, и его пульс был лучше, чем вчера — бульон делал свою работу. Жизнь продолжалась вокруг умирающей женщины, и в этом не было ни жестокости, ни равнодушия, только та безжалостная практичность, которую навязывает выживание.

Пульс матери — тридцать восемь. Тридцать шесть. Длинная пауза. Тридцать четыре.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, сместился на полтора метра к западу, когда «Эхо» зафиксировало то, чего я ждал и боялся. Витальный контур мигнул, как лампочка перед тем, как перегореть. Последнее сокращение левого желудочка слабое, неполное, выбросившее в аорту не больше двадцати миллилитров крови. И тишина. Та абсолютная витальная тишина, которая наступает, когда электрическая активность сердца прекращается и миокард превращается в обычную мышцу, не способную больше ни на что.