Тарек кивнул. Он тоже видел дымку и инстинктивно сместился правее, ближе к скальному выступу, где восходящий поток воздуха оттягивал газ вниз.

Я запустил «Эхо» вглубь и понял причину — мицелий, разлагавшийся в почве, выделял газы. Месяц назад, когда мицелий был живым, он удерживал эти газы внутри сети, используя их как энергетический субстрат. Теперь сеть мертва, и газы выходили наружу, скапливаясь в низинах.

Следующий час мы шли по гряде, и дважды я останавливался, чтобы проверить направление ветра.

Буковая роща встретила тишиной.

«Эхо» здесь работало хуже, радиус сужался до шестидесяти метров, и я чувствовал себя как водолаз, у которого отобрали половину кислорода: дышать можно, но комфорта нет.

— Тарек.

Охотник обернулся.

— Наро, — начал я, и сам не знал, зачем спрашиваю именно сейчас. Может, потому что буковая роща навязывала тишину, а тишина натолкнула на размышления. — Ты помнишь, каким он был? Не как лекарь, а как человек.

Тарек шёл молча шагов десять, прежде чем ответить.

— Тихий, — сказал он. — Говорил мало. Руки всегда в земле или в склянках. Дети его боялись, ведь он не улыбался. — Пауза. — Но когда Миква, дочка Кирены, заболела лихорадкой, он не спал три ночи. Сидел рядом. Варил, вливал, варил снова. Кирена говорила потом, что он за эти три ночи состарился на год.

— Миква?

— Умерла. — Тарек перешагнул через корень, не глядя вниз. — Наро не смог. Потом неделю не выходил из дома. Когда вышел, у него поседел висок левый.

Я промолчал, потому что знал это чувство. Наро мне понятен. Наро был моим зеркалом, отражённым через столетия и миры, и оба мы знали одну и ту же истину: лекарь, который не может спасти всех, всё равно обязан пытаться, потому что альтернатива хуже любого поражения.

Мы вышли из рощи через полтора часа после выхода из деревни. Впереди лежал подъём к Больной Жиле. Я почувствовал Жилу через «Эхо» задолго до того, как увидел разлом: глубокий, ровный пульс субстанции, текущей под скалой на глубине пяти-шести метров.

Чаша открылась перед нами, когда мы обогнули последний валун.

Я остановился.

В прошлый раз серебряная трава покрывала чашу сплошным ковром.

Теперь половина чаши пуста.

Почва вокруг разлома потемнела, приобрела тот маслянистый блеск, который бывает у перегретой земли. Трава, росшая ближе всего к трещине, исчезла, и на её месте торчали сухие, почерневшие стебельки, похожие на сгоревшие спички. Те растения, что выжили, сместились к краям чаши, подальше от жара, и их листья были не серебряными, а желтоватыми.

Опустился на колени у ближайшего куста. Запустил контактный нагрев на минимуме — тридцать градусов, и «Эхо» развернулось вглубь стебля, показывая мне его структуру: железы с серебристым экстрактом заполнены на две трети, корневая система жива, но ослаблена. Растение тратило все силы на выживание в перегретой почве и почти не накапливало действующее вещество.