И стены были живыми.

Капилляры, пронизывавшие скалу, здесь, на глубине двенадцати-пятнадцати метров от поверхности, были толще. Я чувствовал их через «Эхо» как рельефную сеть, вплетённую в породу, и некоторые из них несли в себе субстанцию.

Проход расширился. Температура поднялась ещё на пару градусов. Воздух стал гуще, и медный привкус, лёгкий на поверхности, здесь превратился в постоянный фон, оседавший на языке металлической плёнкой.

На двадцатой минуте спуска проход вывел меня в камеру.

Она оказалась небольшая, в три на четыре метра, не больше. Потолок низкий — я мог коснуться его, подняв руку. Стены гладкие, отполированные водой, которая когда-то текла здесь и высохла, оставив на камне извилистые борозды.

В центре камеры находилось то, ради чего Наро спускался сюда четырнадцать лет.

Толстые корни, с бедро взрослого мужчины, окаменевшие до состояния гранита, но сохранившие каждый изгиб, каждую складку, каждое утолщение живой ткани. Они расходились из единого центра, как пальцы раскрытой ладони, и уходили в стены, в потолок, в пол, пронизывая скалу насквозь. Когда-то это был узел корневой системы дерева, настолько огромного, что его корни достигали таких глубин. Виридис Максимус, вероятно. Или чего-то ещё более древнего.

А в точке, где корни сходились, лежал камень размером с кулак — тёмно-бордовый, почти чёрный, с гладкой поверхностью, которая поглощала свет и не отражала ничего. Я не видел его глазами, их здесь всё равно некуда применить. Видел его через «Эхо», и оно показывало мне вещь, от которой перехватило дыхание.

Камень пульсировал.

Один удар в сорок семь секунд. Тот самый ритм, который я ловил каждую ночь на крыше мастерской.

Рубцовый Узел ответил немедленно.

Вибрация прошла через грудную клетку глубокая, резонансная, и я почувствовал, как Узел перестраивается. Два пульса совпали и в точке совпадения возникла тишина.

Я положил ладонь на бордовый камень и увидел через канал, которого не было секунду назад.

Руки старика. Узловатые, с мозолями и потрескавшейся кожей. Большие, уверенные руки, которые держали костяную трубку и выдавливали из неё серебристую жидкость на бордовый камень. Три капли. Камень впитывал их мгновенно, и на долю секунды его пульс учащался, а потом снова замедлялся.

Те же руки, но моложе. Кожа глаже, мозоли меньше, движения чуть менее уверенные. Тот же ритуал: три капли, впитывание, два быстрых удара.

Те же руки, ещё моложе. Почти без мозолей. Пальцы дрожат. Капли падают неровно, одна стекает по камню, не попав в центр. Молодой Наро, который только учится.