Последние полверсты и вовсе не запомнил. Очнулся уже в тепле.

Полушубок намертво задубел, стащили его кое как, потом и сапоги. Меня завернули в ватный халат и уложили на широкую лежанку у натопленной печи.

Пожилой китаец с редкой седой бородкой осмотрел руки и ноги, велел помощнику осторожно растирать тело сухими тряпками. Кожа сначала не чувствовала ничего, а потом словно загорелась.

Мне дали несколько глотков теплого бульона. Позже в чашку плеснули немного ханшины. В груди разлилось слабое тепло.

— Беркут, — вспомнил я.

Стоявший рядом солдат не понял и пришлось справиться по-китайски.

— В конюшне, — ответил офицер. — Его растирают, если до утра выстоит, будет жить.

На этом мои силы закончились.

Следующие сутки распались на куски. Горячая печь, горькая мазь на груди. Теплая чашка у губ и чья-то ладонь на лбу. Иногда меня трясло так, что зубы стучали. Память Добрецова раз за разом подсовывала одно и то же: проснуться, вдохнуть, пошевелить пальцами, снова открыть глаза.

К вечеру второго дня я уже мог сидеть.

Комната оказалась частью караульного дома. Окно затянуло морозным узором, у двери сидел солдат с ружьем. На столе лежали бумаги, чернильница, мой револьвер и бебут.

Офицер заносил имущество в опись. «Смит-Вессон» осмотрел внимательно, пересчитал патроны, сверил номер. Бебут записал отдельно.

Допрос продолжался недолго. Кто я, откуда, при каком начальнике состою, почему оказался возле Венюково, и что за люди были в обозе. Я рассказал о лже-телеграфистах, золоте и попытке вытянуть русских на китайскую сторону. О том, чего не знал, так и говорил, мол не знаю.

— Ты утверждаешь, что разбойники хотели столкнуть наши войска?

— Для этого они стреляли с вашего берега по нашим. Если бы казаки перешли границу, ваши солдаты увидели бы вооруженный отряд на своей территории. Дальше сами понимаете.

Офицер медленно кивнул.

— Мои люди следили за этой бандой после того, как ваши пограничные комиссары связались с нами.

Он помолчал и снова поднял взгляд.

— Откуда ты так хорошо знаешь китайский?

Вопрос был ожидаемым.

— Однажды побывал в плену у хунхузов. Пришлось быстро учиться. Иначе не выбрался бы.

Это было почти правдой. Несколько фраз я знал и без Добрецова, остальное память подсовывала так естественно, будто говорил по-китайски с детства.

Офицер еще некоторое время смотрел на меня. По лицу было видно, что объяснение принял, но поверил не до конца.

На третий день мне разрешили навестить Беркута.

До конюшни дошел сам, хотя солдат держался рядом. Слабость никуда не делась. После десятка шагов сердце начинало колотиться, словно я опять выгребал из промоины, а колени предательски подрагивали. Пожилой лекарь заставил обмотать горло длинным шерстяным шарфом поверх стеганого ватного халата. Вид у меня был такой, что встречные солдаты с трудом удерживались от смешков.