Когда добрались до лиственницы, Рыжий первым делом прижал ладонь к левому боку и поморщился.

— Юдинцев тебя прибьет, — сказал я.

— Не было такого, не видал ни разу, — попытался что-то сморозить он.

Вскоре показался и сам встречный обоз. Сперва прошли еще двое верховых. За ними тяжело двигались крытые сани, запряженные парой крепких лошадей. Окованные широкие полозья, груз укрыт толстой рогожей и брезентом, сверху перехвачен ремнями.

По обеим сторонам саней шли вооруженные сопровождающие. Замыкал обоз отдельный конный разъезд.

Двое казаков встали между нашей площадкой и трактом, внимательно наблюдая за каждым движением. Один даже велел не хвататься за винтовки.

Сани проходили медленно. Шли тяжело, хотя под рогожами почти ничего не возвышалось. На повороте, по очертаниям я понял, что там какие-то ящики. Рядом с возницей сидел чиновник с кожаным саквояжем, который он прижимал к груди.

Никто не разговаривал. Даже возницы подгоняли лошадей короткими щелчками языка, без окриков.

Последний конвойный остановился возле нас.

— За обозом не следовать. Пять минут ждете здесь, потом продолжаете путь.

— Может, нам еще глаза завязать? — спросил Рыжий.

— Бирюков, — процедил Моренченко.

Конвойный только смерил Семена взглядом и тронул коня. Скоро сани скрылись за поворотом. Еще некоторое время доносились скрип полозьев и мерный топот.

Рыжий сплюнул в снег.

— Ишь как ощетинились. Не муку, видать, в этих коробах на ярмарку везут.

Моренченко некоторое время смотрел вслед.

— С приисков, должно быть, золотишко. Простой груз так стеречь не станут.

— Золото? — Семен сразу перестал злиться. — И много там?

— Может, золото, мне от куда знать сколько. Зимой с приисков вывозят, когда дорога промерзнет и сани пойдут.

— А куда везут?

— Не знаю и гадать не берусь.

Мы вернулись на тракт и продолжили путь.

Козловская встретила нас дымом печей и звоном колокола над Николаевской церковью. Мы направились прямиком к лазарету.

Балохин стоял у стола и что-то записывал в журнал. Увидев нас, отложил перо.

— Наконец-то. Я уж думал, до весны за Морозовым никто не явится, да и он извелся в ожидании.

— Как он, Алексей Юрьевич?

— Живой, раз уж выписываю.

Илька сидел на кровати в одной рубахе и натягивал мягкие сапоги. За прошедшее время он сильно похудел. Скулы заострились, кожа побледнела.

Заметив нас, улыбнулся.

— Здорово были, братцы.

— Слава Богу, Илька, — ответил я, осторожно его обнимая. — Ну что, выкарабкался?

— Как видишь.

Семен хлопнул побратима по здоровому плечу.

— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.

— Именно так, — согласился Илька.