Лошади отдыхали у коновязи. Видно было, что в дороге умаялись: шерсть покрылась инеем, постромки заледенели, на ногах налип снег.

— Назад! — прикрикнул часовой на двух мальчишек, пытавшихся заглянуть под рогожу. — Сказано, не подходить!

— Да мы только посмотреть, дяденька!

— А ну брысь!

У крыльца правления разговаривали Овсянников, крестный и незнакомый чиновник в шинели с меховым воротником. Рядом стоял начальник конвоя, пожилой урядник с обветренным лицом.

Глеб Маркелович заметил меня.

— Громов! Где тебя носит?

— На выселке ночевали, господин атаман. Из-за метели решили не рисковать. Разъезд Семена Афанасьевича встретил нас на дороге.

— Ступай в кабинет. Парамон из Козловской только завтра вернется, сегодня с бумагами поможешь.

Я снял полушубок, устроился за столом и разложил письменные принадлежности. Вскоре вошли Овсянников, крестный, чиновник и начальник конвоя.

— Знакомься, — сказал атаман. — Коллежский секретарь Николай Арсеньевич Рубцов, уполномоченный от приискового управления. Старший конвоя урядник Тимофей Никитич Кошкин.

Мы обменялись приветствиями.

Рубцов выложил на стол кожаную папку.

— Открытый лист на казенный приисковый транспорт, маршрутное предписание, список сопровождающих, ведомость саней и пломб. Отдельно пакет на имя атамана станицы Лончаково.

Овсянников передал бумаги мне.

— Громов, сверяй по порядку и вноси в журнал. Время прибытия без четверти восемь.

Я записал число саней и состав конвоя. При обозе состояли Рубцов, урядник Кошкин, восемь конвойных, шестеро возниц и двое запасных.

Глеб Маркелович тем временем сличал подписи, даты, исходящие номера и печати.

После хабаровской путаницы с телеграммой я и сам невольно задержал взгляд на номерах.

— Пломбы по всей ведомости будем смотреть? — спросил Овсянников.

Рубцов покачал головой.

— Достаточно крайних и контрольных. Ящики принимаются по документам и целости пломб. Вскрывать их станичное начальство не вправе.

— Никто и не собирался.

Мы вышли на площадь. Рубцов называл номера, я сверял их с ведомостью, а Овсянников и Кошкин осматривали пломбы.

Вблизи ящики выглядели еще основательнее. Крышки окованы, щели залиты воском, каждый запор стянут проволокой. На пломбах виднелся двуглавый орел и буквы горного ведомства.

— Первый, семьсот сорок второй, — назвал Рубцов.

— Сходится.

— Второй, семьсот сорок шестой.

— Сходится.

На одном ящике пломба оказалась помята. Кошкин сразу напрягся.

— Такую еще при выходе приняли, — сказал Рубцов и указал на отметку в ведомости. — Вот запись. Оттиск читается, проволока не нарушена.

Овсянников проверил и кивнул.