и восхищением. Однако Птолемей, казалось, ничуть не тяготился собственной несдержанностью на похвалы. — Если даже всего три наших корабля, ведомых столь бесстрашными и искусными командирами, способны в одиночку спасти от разгрома и бесчестия целую дивизию, то это, знаете ли, вселяет в мою душу подлинную веру, — проникновенно произнес первый министр, чуть привстав со своего кресла и простирая вперед руки в красноречивом жесте. — Веру в то, что мы рано или поздно одолеем всех своих врагов, сколь бы многочисленны и сильны они ни были. Ведь пока Российская Империя располагает такими самоотверженными сынами и дочерьми, мы непобедимы! Тут Птолемей сделал эффектную паузу и обвел нас горящим вдохновением взором, словно любуясь произведенным эффектом. Затем, сменив тон на более проникновенный, произнес: — За столь самоотверженный подвиг вы безусловно достойны любой самой высокой награды, какую только способна воздать вам благодарная Империя. Просите чего пожелаете, все ваши мечты будут незамедлительно исполнены. Уж я об этом лично позабочусь… — Ваше превосходительство, мы сражаемся вовсе не за награды и почести, — произнес я, глядя Птолемею прямо в глаза. — Единственное, к чему стремятся наши сердца в столь непростое время, так это к скорейшему установлению мира и законности на всем пространстве Российской Империи. И, конечно же, к окончательному избавлению ее от тирании и самоуправства зарвавшегося временщика адмирала Самсонова и его приспешников. Мы были чрезвычайно рады тому, что сумели вовремя подоспеть на помощь попавшим в беду экипажам 34-ой дивизии и выручить их из, казалось бы, безнадежной ситуации… Птолемей Граус несколько секунд пристально, изучающе смотрел мне прямо в глаза, словно пытаясь проникнуть в самые сокровенные глубины души и прочесть затаенные там мысли. Похоже, моя прочувствованная речь о верности долгу, самоотверженности и бескорыстии русского офицера все же сумела пробить брешь в броне многолетнего циничного опыта матерого царедворца и сановника. Во всяком случае, на какое-то мгновение взгляд первого министра потеплел, а в уголках губ заиграла едва заметная одобрительная улыбка. — Вот это я понимаю — слова, поистине достойные настоящего русского офицера! — торжественно провозгласил первый министр, пафосно воздев руки к потолку. Затем, сделав короткую паузу и смерив меня ироничным взглядом, ехидно добавил: — Ну, или, на худой конец, очень умного и амбициозного человека, жаждущего под благовидным предлогом заполучить нечто гораздо большее, чем