Но было поздно. Окно соседнего дома открылось и оттуда раздался визгливый женский голос.

— Вы чего тут за шум устроили⁈ Добрым людям спать мешаете! Куда городовые смотрят!

Соседние дома ожили разом. Хлопнула дверь в доме напротив, заскрипели ворота, зацокали по булыжникам деревянные башмаки. На улицу, кутаясь в платки и наспех накинутые тулупы, высыпали любопытные: тощий портной с женой, вечно встревоженной, словно гусыня; дородная мещанка, державшая свечную лавчонку, с неизменной папильоткой в волосах, два пекаря из калачного ряда, уже с ног до головы в муке, таращились из-за плетня.

С другой стороны, тяжело топая сапогами и на ходу застегивая мундир, бежал усатый городовой. Его свисток вспорол воздух, и от этого звука толпа, только что готовая лезть под руки, почтительно отхлынула, образовав полукруг возле телеги. Но кто-то уже успел сдернуть с груза рогожку. И на каждом ящике алела сургучная печать с двуглавым орлом и белая бирка.

Рыжеусый, до этого разве что слюной не брызгавший от ярости, мягко, но настойчиво взял городового за локоть и отвел в сторону. Как раз туда, где за забором притаился я. Рыжеусый теперь не показывал ни малейшего страха. Напротив, движения его были полны достоинства и какой-то усталой досады.

— Господин городовой, — заговорил он негромким, но внушительным баритоном, чуть наклонив голову. — Позвольте представиться: Мазурин, приказчик купца Морозова. Вы уж извините великодушно за ночное беспокойство. Я сам виноват, надо было сразу вам дать знать, да хотел до утра в порядок все привести.

Городовой нахмурился, переведя взгляд с ящиков на спокойное лицо Мазурина.

— Вот извольте видеть, — продолжал приказчик, указывая на телегу. — Кузнецов-то в тюрьме, склад его опечатан приставом. Сегодня вечером шел я вдоль пристани, где обычно баржи разгружаются. Гляжу — стоят три ящика прямо у причала, словно их там забыли. Я сразу смекнул: расхищение. Кто-то, видать, хотел во время следствия товар со склада умыкнуть, да спугнули их. Я, значит, нанял телегу, подводу эту, и велел везти ящики к себе. Думал, утром, по свету, составлю опись и честь по чести сдам в полицейское управление, как полагается. А от дождя-то товар прикрыл, не бросать же казенное добро под открытым небом…

Он говорил так гладко и убедительно, что городовой уже начал раздумчиво поглаживать усы.

Со стороны Волги, где черной полосой угадывалась линия пристани, вдруг взметнулся багровый отсвет. Сначала робкий, словно далекая зарница, но уже через несколько мгновений он разросся в зловещее зарево, лижущее низкие облака. Где-то истошно закричала женщина, и тотчас разнесся гулкий, набатный звон — ударили в сполошный колокол.