Глава 21
Я замолчал и посмотрел на него с выражением самого искреннего восхищения. Мой тон был до омерзения вежлив и полон почтения. Говорил я без запинок, выдавая вместо фактов эту импровизацию. Но судя по его побагровевшему лицу, я попал в самое яблочко, хотя и не назвал ни единой даты.
Пенсне слетело с переносицы и повисло на цепочке. На лице — мучительная работа мысли и даже ни тени сомнения в том, что въедливый юнец ни разу в глаза не видел этого документа. В котором стоит его подпись.
Он не может сказать, что ошибся датой — это подлог. Не может сказать, что вскрытия не было вовсе и тифа он в глаза не видел — это уголовное преступление. Было почти слышно, как скрипят шестеренки в его голове, придумывая логичное оправдание.
Он заговорил быстро, нервно постукивая пальцами по столешнице:
— Ах, вот вы о чем. Понимаю ваше юридическое смущение. Но медицина, юноша, не всегда укладывается в ваши римские догмы. Вскрытия в полном смысле этого слова я, разумеется, не производил.
Я удивленно вскинул брови:
— Но как же? При инфекционной горячке — и без вскрытия? Без исследования брюшной полости? Это же ювелирная работа — вот так, на глаз, определить тиф, да еще и исключить всякую иную причину скоропостижной смерти!
Штольц наклонился ко мне и понизил голос. Он смотрел на меня как на сообщника, которому сейчас откроют страшную, но выгодную тайну.
— Вы должны понять, молодой человек. Меня вызвали уже post factum. Картина была… не вполне типична для тифа, тут вы правы. Но поймите и другое. Ваш опекун был вне себя от горя. Ваш отец был найден без признаков жизни. Вокруг никого, только запертая дверь. И ни малейших следов сыпи, никакой предшествующей лихорадки, о которой говорила бы прислуга. Но ведь нужно было выдать свидетельство, чтобы по-христиански похоронить человека, а не отдавать тело на поругание в анатомический театр! Я пошел навстречу вашему опекуну, чтобы не травмировать родных, и указал тифозную горячку — болезнь, от которой, увы, умирают часто и которая не вызывает лишних вопросов у полиции. В этом был акт гуманизма!
Он замолчал, тяжело дыша. Он сам, добровольно, выложил мне все, что я хотел знать, приняв мой интерес за глупую формалистику юриста-недоучки.
— Понимаю, — медленно произнес я, глядя в пол. — Значит, никаких внешних повреждений, следов борьбы или… чего-то инородного, что могло бы заставить полицию усомниться в естественном ходе событий?
— Какие повреждения? Бог с вами! — Штольц нервно рассмеялся. — Человек просто упал, сердце встало. Причина могла быть какой угодно, но Сергей Аполлонович просил написать «горячку», чтобы не было досужих сплетен. Я осмотрел тело при опекуне и горничной, констатировал смерть и тут же выписал предварительное заключение. Тиф так тиф, бумага все стерпит.