— С тебя, Аркадий Ильич, как сыну дворянина и прихожанина нашего, много мы не возьмем, — проговорил отец Василий мягко и отечески. — Только чтобы казне не в убыток. За гербовый лист — пятнадцать копеек. За труд писца и печать церковную положишь рубль серебром. Это меньше, чем с чужих просить, но порядок есть порядок.

Я молча расплатился. Когда чернила высохли, Степан присыпал их мелким песком из жестяной банки, сдул, а затем священник достал из стола тяжелую медную церковную печать на деревянной ручке. Он подышал на нее и с силой прижал к бумаге в двух местах: под текстом и на подписи. Потом поставил размашистую подпись.

— Вот, держи, Аркадий Ильич, — он протянул мне сложенный лист бумаги. — Не помни лиха. За батюшку твоего я сегодня свечу поставлю и панихидку отслужу, не сомневайся. А ты заходи, на Пасху-то, причастись. Скоро уж, Светлое Воскресенье.

Я вышел на воздух. Версия Анны подтвердилась. Пожалуй, теперь у меня появился повод нанести визит заезжему доктору Штольцу. Если раньше я не собирался получать справку о душевном и физическом здоровье, то сейчас она послужит отличным поводом для нашего разговора.

Уездная врачебная управа помещалась в старом каменном доме с облупившимися колоннами. В сенях пахло вовсе не медикаментами, как я ожидал, а кислой капустой, карболкой и сырым деревом.

Я поднялся на второй этаж, стараясь не касаться перил, липких от лака и времени. Губернскому доктору, как важной персоне, отвели угловой кабинет с окнами на два света. Дверь была приотворена.

Доктор Штольц оказался рослым, с седеющими висками, выбритым лицом и холеными бакенбардами, которые делали его похожим на англичанина. Пахло от него не больницей, а дорогим табаком и лавандовой водой. На столе, среди склянок и реторт, стоял дорожный несессер красного дерева. Печать и пресс-папье лежали наготове.

— Аркадий Ильич Голенев, полагаю? — он мельком взглянул на меня поверх золотого пенсне и тут же вновь уткнулся в бумагу. — Я ждал вас еще вчера.

Я сел на предложенный венский стул с протертым сиденьем и положил котелок на колено.

— Я по поручению Сергея Аполлоновича, — сказал я. — Мне надо получить медицинское свидетельство о здравии и, так сказать, отсутствии меланхолии…

— Да-да, я знаю, — перебил меня доктор и потянулся к перу. — Эмансипация — дело благое. Юноша с вашим положением должен сам распоряжаться капиталами.

— Я весьма признателен вам за быстроту, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески наивно. — Особенно в такую погоду. Вы ведь, говорят, проездом? Путь, верно, держите в губернию?