— Если вы его увидите, то сможете опознать? — спросил я.

— Ах, если бы… — вздохнул Жюль. — Я был буквально убит горем, и на него почти не смотрел.

— Но усы же вы заметили, — напомнил я.

— Ах, поверьте моему сценическому опыту, эти усы были поддельными, — Жюль снова вздохнул.

— Хорошо, продолжайте, — сказал я. — Справный мужчина с накладными рыжими усами.

— Ах да, — Жюль наклонил голову. — Он сказал, что я могу оказать ему одну услугу, сущую безделицу при моем актерском таланте…

Жюль рассказывал, то и дело сбиваясь на цитирование льстивых эпитетов, которыми его награждал его рыжеусый собеседник. Но в целом суть рассказа был прозрачна, как белый день. Рыжеусый попросил сыграть опознание. Когда Жюль согласился, достал из портфеля бланк гербовой бумаги для паспорта с уже проставленными печатями. Потом собственноручно его заполнил, причем по настоянию Жюля, родственника утопшего тоже должны были звать Жюль, и никак иначе. Саму процедуру опознания он описывал скупо, нервно оглядываясь и сбиваясь на шепот. Признался, что до одури боится утопленников. Ну а когда сцена закончилась, Жюль сам лично сжег этот паспорт, и они распрощались. Когда я спросил, заплатил ли ему этот рыжеусый, Жюль изобразил такое праведное возмущение, что оно даже было похоже на правду.

Что ж, некоторым людям в качестве гонорара достаточно и лести.

— Надо же, какая ирония… — с возвышенной печалью проговорил Жюль. — Такой чуткий и душевный человек оказался преступником… Ведь это после разговора с ним я принял твердое решение, когда откроется навигация, отправиться в Петербург!

— Желаю вам удачи, — произнес я, и мы вышли из гримерки обратно в бывшую трапезную.

— Благодарю вас, мсье Жюль, — отвесив вежливый поклон, сказал я. — Моя сестра будет в восторге!

— Ах, не стоит благодарности! — театрально отмахнулся Жюль. — Такова повинность любого таланта!

Когда я вернулся в контору, то застал там одного Сергея Аполлоновича, который нетерпеливо ходил от стены к стене. Даже писаря нашего не было.

— Много же времени отняли эти ваши формальности! — проворчал он, но тут же взмахнул рукой, пресекая мои возможные оправдания. — Присядь, Аркадий. Стоять столбом, когда предстоит беседа о твоей грядущей эмансипации, неуместно. В ногах правды нет, она, правда-то, на бумаге. И в протоколах.

Я послушно присел и принял очень внимательный вид.

— Я пересмотрел проект прошения, — сказал Сергей Аполлонович. — И нашел, что мы с тобой можем ускорить наше дело, если не станем дожидаться высочайшей резолюции, а будем действовать через окружной суд. Окружной суд, при благоприятном стечении обстоятельств, войдет в положение и признает за тобой полную дееспособность, несмотря на несовершеннолетие. Но… есть нюансы, которые решаются не бумагой, а ногами. Твоими ногами, голубчик.