Ворота имения беззвучно разъехались, и машина остановилась у самого крыльца. Я вышел и направился к дому. На пороге меня уже ждал Григорий. Его лицо, как и всегда, было непроницаемым, но, при этом, считывался вопрос, который он задал, как только выдалась возможность.

— Как Андрей Иванович? — спросил он, пропуская меня внутрь.

— Гораздо лучше, — ответил я, снимая пиджак и вешая его на спинку стула в холле. — Опасность миновала. По крайней мере на время.

Мы прошли на кухню, где Григорий поставил чайник, а я опустился на стул.

— Я знаю, что с ним, — сказал я, когда он поставил передо мной чашку с чаем. — И кто за этим стоит.

Дворецкий замер, его рука с сахарницей застыла в воздухе. Он медленно сел напротив, и я, не упуская ни одной детали, рассказал ему все. О часах. О том, как они высасывали жизнь из отца. Об Алине и ее поспешной попытке женить на себе умирающего старика. Об Олеге Волкове, деловом партнере, который их явно не просто так познакомил. Но последнее было лишь моей догадкой без каких-либо фактов.

Григорий слушал молча, его морщинистое лицо каменело с каждым моим словом. Когда я закончил, он несколько секунд просто смотрел в одну точку, его костяшки пальцев, сжимавших чашку, побелели.

— Я так и знал, — процедил он сквозь зубы. В его голосе, обычно ровном и бесстрастном, прорезалась ледяная ярость. — Чуял, что от этой девицы добра не жди. Вертихвостка.

— Не вини себя, Григорий Палыч. Ты не мог знать, — сказал я. — Но теперь мы знаем и будем действовать.

Он медленно кивнул, его взгляд стал жестким.

— Что прикажете, господин?

— Пока ничего. Нужно выждать и съездить по делам, — я сделал глоток горячего чая. — Принеси мне, пожалуйста, что-нибудь из вещей отца. Простое, не для приемов. Джинсы, свитер. Что-нибудь, в чем можно съездить на кладбище. И еще… уточни, где конкретно похоронена мать.

Григорий, собиравшийся было подняться, замер. Его брови изумленно поползли вверх, а чашка в руке дрогнула так, что фарфор звякнул о блюдце. Он посмотрел на меня взглядом, в котором смешались шок и глубочайшее недоумение.

— Э-э-э… на Новодевичьем, господин, — произнес он, с трудом подбирая слова. — Центральная аллея, сектор четыре.

— Я там был почти двадцать лет назад последний раз, — пожал я плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно. — Не суди строго, Григорий Палыч.

Дворецкий откашлялся, пряча взгляд. Он явно не поверил моему нелепому оправданию, но его выучка и преданность дому не позволили задать ни одного вопроса. Он молча поднялся, убирая чашку в раковину.