Он не управлял льдом — холод был естественным продолжением его воли. Затем, словно на ускоренной пленке, перед ней начали мелькать лица. Его сын, внук, правнучка… Поколение за поколением магия постепенно слабела. То, что для Аскольда было такой же естественной функцией, как дыхание, для его потомков становилось искусством, требующим длительного обучения и практики. Изначальная мощь постепенно превращалась в особенность, особенность — в умение, умение — в слабый отголосок былого. Лица продолжали сменять друг друга, пока вереница не оборвалась на последней фигуре.
На ней.
И тогда видение изменилось. Теперь она наблюдала за собой со стороны. Она стояла в той же пещере, перед пульсирующим кристаллом. Но теперь ее тело покрывал тонкий слой инея. Лед медленно распространялся по ее рукам и ногам, проникал под кожу, сковывал движения. Сердцебиение замедлялось, становилось глухим и редким. Она физически ощущала, как жизнь покидает ее, уступая место всепоглощающему холоду.
Она повернула голову и увидела их. Всю бесконечную череду своих предков. Они стояли длинной шеренгой, уходящей в ледяную мглу, и смотрели на нее. Их полупрозрачные фигуры светились тем же холодным голубым светом, что и кристалл, а глаза горели ледяным огнем. На их лицах застыло одно общее выражение — ожидание.
Они ждали от нее чего-то. От той, в ком не проявилось ни капли магии. Той, на ком великая родовая линия должна была прерваться.
— Что вы от меня хотите? — ее голос прозвучал слабо, почти шепотом. Ледяная корка на ее теле становилась толще. — Чего вы ждете? ЧЕГО ВЫ ОТ МЕНЯ ЖДЕТЕ⁈ —
Последние слова она выкрикнула, вложив в них всю свою боль и обиду. Но крик потерялся в тишине, а холод лишь усилился. Он уже подбирался к горлу, медленно сжимая гортань, сковывая челюсть, губы.
—ТЫ МОРОЗОВА , — раздался голос. Это был единый звук, вибрирующий в самой основе ее существа. —ТЫ БЫЛА, ЕСТЬ И ОСТАНЕШЬСЯ НАШЕЙ КРОВЬЮ.
Ближе всех, во главе призрачной шеренги, стоял ее отец. За ним — его отец, дед, и так далее, до самого Аскольда. Но именно отец смотрел прямо на нее. Не с упреком или осуждением. Так же, как в тот вечер дома, когда он в последний раз обнял ее.
—ТЫ СМОЖЕШЬ , — сказал он, и сотни голосов повторили за ним, как эхо.
— Что я должна сделать, папа? — попыталась крикнуть она, но губы уже почти не слушались, покрывшись коркой.
—ПРИМИ ЛЁД , — прозвучало со всех сторон, и эти слова ударили по ней с физической силой. Изображение перед глазами начало покрываться ледяными узорами, теряя четкость. —ОБУЗДАЙ ХОЛОД .
«Прими?» «Обуздай?» Но как? Как можно принять то, чего в тебе нет? Всю жизнь ей твердили, что она — пустое место. Сосуд без содержимого. А теперь они требовали от нее невозможного. И она умрет здесь, замерзнет, оставшись статуей.