— Покупайте! Свежий номер! Вся правда о потусторонних сущностях, захвативших Землю!.. Вампиры и оборотни среди нас!

— Господи, — мама ужаснулась, — что это⁈

— Это правда, женщина, — неожиданно скорбным, без малейшего надрыва голосом произнес сумасшедший. — Горькая правда. Вы читали книги Юрия Петухова?

— Кого? — мама, похоже, так обалдела, что спросила всерьез.

— Мама, идем, — я твердо взял ее под локоть и почти поволок. — Это неважно.

Юля же сердито проворчала:

— Из какой психушки его выпустили?..

— Девушка! — возвысил голос газетчик. — Вы слышали о Принцессе лиловых грез⁈

Но мы уже были далеко.

Юля стремилась к «стене Цоя». Ну, достигли мы этой стены, возле которой отиралось множество фанатов покойника, да и просто зевак. Сестра глазела на настенные росписи с глубоким пиететом, мама с прохладным отстранением, я — с иронией. Муралы, намалеванные на стене, были очень разного качества. Какие-то вполне приличные, какие-то — дико примитивные… Да и не в этом дело. Я психологически не приемлю подобного идолопоклонства. При том, что Виктор Цой на самом деле талантливый, интересный, нестандартный исполнитель. И даже не в том дело, а в его социальном феномене: он сумел попасть в нерв, дух, суть эпохи с ее плюсами и минусами. Хочешь если не понять, а как минимум ощутить, что творилось в молодых головах во время Перестройки, какие страсти, надежды и разочарования мотали и трепали человеческие души — да, послушай Цоя. Посмотри фильм «Игла». Он слабый с точки зрения ремесла, но даст понять, что это было за время…

Тем часом трое парней — двое совсем молодых и один постарше — забренчали на расстроенных гитарах, завыли «Звезду по имени 'Солнце». Кто в лес, кто по дрова. Лучше б они этого не делали, вот ей-Богу! Такое исполнение — худшее, чем можно запомоить своего кумира… По лицам многих присутствующих было видно, что они лишь из вежливости не прерывают какофонию.

И у Юли было примерно та же реакция. Нежелание показать разочарованность, которая все же проскальзывает. Губы сжались, брови сдвинулись. Взгляд стал холодный.

Как назло, эти трое голосили и дребезжали как глухари на току, упоенно и самозабвенно, видимо, не догадываясь об уродстве своего, так сказать, творчества. Длилось оно невыносимо долго, я и не вынес:

— Мама, Юля! Ну что, пойдем? Посмотрели, послушали, чего еще надо?

Сестра даже возражать не стала. Потянулись в сторону Смоленской площади, но Юля шагала как-то нерешительно, дважды оглянулась…

— Что такое?

— Э-э… — промямлила она. — Ты знаешь…

— Нет, не знаю. Говори яснее.