Так что в случае моей безвременной кончины вся эта камарилья снова окажется никем, не у дел и без жалованья. Слава мне! Погодите, а где начальник охраны⁈ Этот бездельник мало того, что меня чуть не профукал, так еще и шляется где-то! Где он⁈

— Ваше сиятельство, шевалье Доркин в холле дожидается аудиенции с подарком для вас, боится испортить аппетит, не решается войти, — докладывает оруженосец из-за правого плеча.

— Что за новости такие! Мне испортить аппетит? Да еще подарком? Уже любопытно — давайте его сюда немедленно, и хрен с ним, с аппетитом!

— Шевалье Доркин с подарком для его сиятельства! — Орет он, чуть не оглушив меня. Мажордома что ли завести для таких ситуаций? Не, погожу пока, ему жалованье платить и одёжу шить пафосную придется, а я себе на «Москвич» коплю. Тьфу, дурак! Какой «Москвич»? Откуда такие странные мысли лезут?

Угу, Доркин заходит посеревший, с запавшими глазами и щеками, но одновременно довольный и трусящий перед моими очами. Как у него получилось состроить такую гримасу, чтоб сразу на лице поместилось «виноват, обделался» и «вона я какой!» Тащит за собой что-то голое, грязное и смутно знакомое, да еще в подарочной упаковке из железной цепи и колодок.

— Да ладно! Да не верю! Правда, что ли⁈ Гиём, солнышко моё, не узнал вас в этом костюме!

Наёмник стоял подпертый стражей и всё равно скособочившись, рот ощерен из-за палки, вставленной в зубы, бок слегка кровит — короче отлично выглядит мой помощник по тайным операциям. Прямо глаз радует.

— Доркин, прощен! На будущее имей в виду, что так бывает. Думай, как сделать, чтоб больше не было.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! Большое спасибо, ваше сиятельство, приложу все силы, чтоб больше не подводить.

— Уж приложи, уж послужи. И ты Гиём, ты тоже будешь служить мне. Что глаза вылупил? Не захотел служить верой и правдой, будешь служить учебным материалом. Надо же мне расти в магическом плане, вот ты и поможешь. — Злодей ничего мне не ответил, да я и не нуждался в его репликах, мне это уже не интересно. — Помыть это тело, облачить в рубаху, чтоб мудями не трясло. Ну там, покормите, спать уложите, только не расковывайте его пока. У меня на него планы, человек живой нужен.

Казначей смотрел, слушал и не мог уловить ни одной эмоции от графа, кроме интереса и предвкушения чего-то. Казалось, что Угнетатель перестал видеть в нём живого человека вопреки своим словам. А к предметам неодушевленным обычно не испытывают сильных эмоций. Жалости тоже, равно как и ненависти. Так что Казначей не стал бы просить о милости этого человека, даже если бы у него была такая возможность. Глупо тратить силы на неосуществимое.