После полуночи у нас уже было больше, чем я рассчитывал получить от этого действия. Холлоуэй превратился из наблюдателя в рабочий вход в старое дело. Через него тянулась цепь к источнику Ovation (Овация), к американской линии под прикрытием медицинской благотворительности и к внутреннему британскому решению снова трясти тему «Кембриджской пятерки». Я чувствовал одновременно злость и странное деловое удовлетворение. Когда тебе удается поймать чужую руку не на догадке, а на конкретном факте, дышится совсем иначе.
— Как будем работать дальше? — спросил я.
Было слышно, как Измайлов поставил пустую кружку на стол и наконец произнес то, к чему, как я понял, он шел весь вечер:
— Бланта пока не трогаем. Пусть остается слабым стариком в их глазах. Холлоуэя продолжаем вести до полного вскрытия его вертикали. Доктора Рейли — под отдельный колпак. Источника Ovation (Овация) ищем глубоко и без суеты. Такой тип опаснее прямого врага. Он уже однажды продал кого-то, значит, продаст и еще раз.
— А если это кто-то из старой советской сети?
— Тогда тем более без истерики. Старые предатели редко меняют привычки. Они лишь дорожают с возрастом.
Я кивнул.
— Понял.
— И еще, Костя.
— Да?
— Теперь смотри шире. Тут уже не только история про больного старика. Тут у нас английская контрразведка, американский медицинский след и чья-то старая гнилая душа под псевдонимом Ovation (Овация). Это уже настоящая охота.
Глава 20
Когда отпуск закончился, я понял это не по календарю и не по билету, а по внутреннему состоянию. Союз остался за спиной быстро и вместе с тем тяжело. Минск, Гомель, лесное озеро, тихие разговоры с дедом, запах мокрых досок на мостке, каша в чугунке, бабушкины руки, медленный ход часов в комнате — все это не растворилось, а осело внутри плотным запасом тепла. Именно он и нужен тому, кто летит обратно туда, где у него работа, каса, генерал, Центр радиоперехвата, скрытые каналы, чужие государства и слишком много людей, считающих себя умнее остальных. В самолете я сидел у иллюминатора, чувствуя, как под ложечкой поднимается знакомая сухость. Инна рядом молчала больше обычного. Она тоже понимала, что домашняя передышка кончилась. Ее ладонь время от времени находила мою руку, и этого было достаточно. Слова в такие минуты только мешают.
Перелет шел привычно долго. ИЛ-62 жил своей советской жизнью, в которой гул двигателей, запах ковровой пыли, пластмассовый стук посуды и голос стюардессы образуют особую замкнутую вселенную. Люди в салоне давно успокоились, рассевшиись по своим маленьким островкам, кто-то читал, кто-то пил томатный сок, кто-то пытался спать. Я смотрел на Инну. После отпуска она стала чуть мягче лицом, отдохнули глаза, ушла та постоянная собранность, которая жила в ней на Кубе почти без перерыва. И тем сильнее я понимал, что меньше чем через сутки эта собранность вернется. Не из-за страха, а из-за привычки. Мы оба уже слишком хорошо знали, что Гавана умеет давать человеку море, музыку и иллюзию праздника, а под всем этим она прячет рабочую пружину, которая никогда не распускается до конца.