— Жаннка!
— Лидка!
— Да быть не может!
— Господи, ты ли это?
Они обнялись крепко, со смехом, с той взволнованной женской суматохой, в которой сразу становится ясно: перед тобой не просто знакомые, а люди, у которых когда-то была общая молодость, общие кухни, общие слезы, разговоры до полуночи и, возможно, общие страхи, о которых мужья знали далеко не все. Измайлов перевел взгляд на Романа. Он довольно хмыкнул и развел руками.
— А ты говорил, сюрпризы плохо кончаются, — сказал он.
— Этот начался подозрительно удачно.
— Я ж тебе обещал.
Пока женщины держались за руки, разглядывали друг друга, перебивали, смеялись и одновременно пытались рассказывать все сразу, мони успели налить по первой рюмке. Он сделал это с чувством, не спеша, точно понимал: подобные встречи не терпят суеты.
— За то, что мы еще не в архиве, — сказал Красильников.
— И не в мемуарах, — добавил Измайлов.
— Пока да. Дальше видно будет.
Коньяк оказался хороший, мягкий, без дешевой резкости. Жанна с Лидией уже сидели рядом на диванчике и вспоминали Вену, Зальцбург, какой-то прием у коменданта, поездку на озеро, смешную историю с контрабандными чулками, потом вдруг свернули на Москву, на чьи-то свадьбы, на детей, на болезни, на фотографии, которые уже обещали друг другу прислать.
— Ты представляешь, — сказала Лидия, обращаясь к Жанне, — этот дубина до сих пор уверен, что еще в пятьдесят втором я не догадалась, чем он на самом деле занимается.
— Все мужчины в этой конторе уверены, что они страшно таинственные, — ответила Жанна. — А на деле у них на лбу все написано.
— Вот именно! — Лидия хлопнула ладонью по колену. — Приходит домой под утро, пахнет не только табаком и чужим коньяком, в кармане австрийская мелочь, а на сапоге глина, которой в нашем районе быть не могло. И еще думает, что он артист тайны.
Роман засмеялся так громко, что даже стекла дрогнули.
— Видишь, Филипп, нас тогда раскрывали не ЦРУ и не MI6, а собственные жены.
— Это самая сильная контрразведка, — сказал Измайлов.
— Да, но к счастью, лояльная, — заметил он.
Глава 21
Разговор пошел по кругу, в котором прошлое и настоящее сменяли друг друга без предупреждения. Они вспоминали Австрию не парадно, а так, как ее помнят люди, которые там действительно жили и работали. Не политика и не учебник, а холодные квартиры, печки на угле, плохое кофе, чужой язык, американские патрули по соседним секторам, подозрительные посредники, остатки старой аристократии, черный рынок, офицерские клубы, редкие вечера музыки, неловкие танцы и постоянное ощущение, что мир только что вышел из мясорубки и еще не решил, начнет ли новую. В этом смысле Филипп с Романом понимали друг друга без длинных пояснений. Там, в оккупационной зоне, многие вещи входили в человека навсегда: походка, привычка смотреть по сторонам, недоверие к внезапным улыбкам и любовь к тем редким людям, которые с тобой прошли пустую засаду в сыром подвале или неудачную вербовку.