— И вот, Костя, — сказал он мне потом по телефону, — стою я в своей же московской квартире и вдруг понимаю: пахнет просто родиной. Не чем-то конкретным, не покоем, а именно таким сильным ощущением между двумя ударами сердца.
Я тогда только усмехнулся, а он продолжил:
— На дачу мы поехали утром. Шоссе еще не раскочегарилось, по обочинам лежали серые остатки снега, и березы вдоль дороги стояли тонкие, чистые, с тем достоинством, которое у наших деревьев появляется только в средней полосе. Жанна всю дорогу рассказывала мне, что настоящая весна начинается не с календаря, а с запаха сырой земли и подтаявшей коры. И, знаешь, в этот раз я с ней даже согласился.
Из того же рассказа я потом представил их дачу почти глазами самого генерала. Подмосковье встретило их тишиной, в которой нет пустоты, а есть живая, терпеливая наполненность. Темные ельники, светлые березы, черные грядки под старым снегом, тонкие колеи у ворот, скрип калитки и дом, еще прохладный после зимнего простоя. Жанна сразу принялась за хозяйство, а Измайлов, по его собственным словам, первым делом вышел на крыльцо с кружкой кипятошного чая и долго стоял, слушая, как в соснах балует ветер. Потом у них вышел разговор, который он мне пересказал уже с той редкой мягкостью, на которую способен только в минуты, когда по-настоящему отдыхает.
Глава 10
— Филипп, — сказала ему Жанна, разглаживая скатерть на столе, — ты хоть сейчас перестань смотреть на каждое дерево, как на место засады. Это всего лишь лес.
— В моей жизни слово «всего лишь» давно потеряло право на существование, — ответил он.
— Тогда смени точку зрения. Посмотри вокруг нормально. Здесь земля дышит, вода близко, птицы начинают орать с утра, а ты все ищешь вокруг себя скрытую угрозу.
— Русская природа, Жанна, у нас коварная. Расслабишься от красоты — и уже пропал.
Она рассмеялась и, по его словам, сказала фразу, которую он потом повторил мне почти без изменений:
— Вот за это я тебя и люблю. Даже березу ты способен превратить в элемент стратегической обстановки.
* * *
Пока Измайловы грели чайник на плите, мы с Инной уже сидели в креслах внутреннего транзитного рейса из Ташкента в Минск. Самолет был попроще, чем наш ИЛ-62, люди вокруг — роднее, одежда — скромнее, лица — понятнее. В аэропорту шум еще держал меня в напряжении, а здесь уже пошла другая жизнь: сумки в клетку, детские пальто, командировочные с папками, пожилые женщины с пирожками в бумаге, один майор в отпуске с лицом человека, которого жена наконец выдернула из гарнизонной тоски. Инна смотрела в иллюминатор и молчала, положив ладонь на мою руку. Я не мешал ей. Иногда человеку надо просто посидеть рядом. Только перед самой посадкой она повернулась ко мне и сказала тихо: