Я повернул голову и поцеловал ее в висок.

* * *

Шереметьево-2 встретил нас серым светом, гулом тележек, стеклянной пустотой большого зала и тем особым запахом аэропорта, в котором смешиваются керосин, мокрые пальто, духи, табак, усталость и ожидание. После кубинского воздуха, густого, соленого, липнущего к коже даже ночью, московская прохлада резанула лицо почти празднично. Я стоял рядом с Инной, сжимая в руке ручку дорожной сумки, и смотрел, как по ленте ползет наш багаж с бирками «Аэрофлота». Филипп Иванович держался ровно, однако я видел по его взгляду, скользящему по залу: генерал уже вошел в советскую часть отпуска. Жанна Михайловна, напротив, выглядела почти по-домашнему спокойной. Она поправила воротник пальто, взглянула на табло и сказала тоном человека, который умеет возвращать землю под ноги одним голосом:

— Ну вот, товарищи отпускники, добрались. Теперь хоть пару часов поживем без ваших Карибов.

— Пару часов ты нам щедро отпустила, — ответил Измайлов, поднимая с ленты свой чемодан. — Я рассчитывал минимум на сутки.

— На сутки я отпускаю тебя только на дачу, и то с лопатой, — сказала она.

Инна тихо засмеялась, и в этом смехе было столько простой радости от родной земли под ногами, от русской речи вокруг, от близости дома, что у меня внутри что-то отпустило. Я давно не слышал ее смеющейся без внутреннего контроля.

— Мама, наверное, уже извелась, — сказала она, повернувшись ко мне.

— Будем надеяться, что доберемся до Минска без сюрпризов, — сказал я. — Мне сегодня очень хочется обойтись без героизма.

Мы простились с Измайловыми прямо в зале прилета. Филипп Иванович крепко пожал мне руку, потом коротко кивнул Инне. Жанна обняла ее уже по-настоящему, без церемонии, и даже я увидел, как у Инны сразу дрогнули ресницы. Генерал посмотрел на меня внимательно, желая в последний раз перед разъездом убедиться, не сорвусь ли я в привычную рабочую лихорадку тут в Союзе.

— Сутки поживи человеком, — сказал он негромко. — Хотя бы ради жены.

— Постараюсь.

Он сразу поморщился.

— Вот услышать это слово от тебя, я и боялся.

— Ладно, — ответил я. — Сутки проживу человеком, обещаю.

— Уже лучше, — сказал он. — Смотри, Инна мне потом доложит.

— Обязательно, — улыбнувшись, подтвердила она.

Мы с Инной пошли специальный перронный автобус идущий в Шереметьево. Расстояние между ними составляло несколько километров по объездной дороге, поэтому пеший переход с багажом и на каблуках нам не улыбался. А Измайловы, сев в вызванную машину Комитета, отправились в московскую квартиру переночевать перед выездом в Подмосковье. Эту часть я потом услышал от Филиппа Ивановича почти дословно, уже позже, когда он позвонил с дачи под вечер следующего дня, в квартиру Инниной мамы. Москва приняла их без приключений. Двор, арка, лифт с тугой дверцей, лестничная клетка с запахом недавней уборки и чьего-то одеколона. Жанна первой вошла в квартиру, открыла форточку на кухне, поставила чайник, а генерал в это время стоял у окна и смотрел во двор, где на детской площадке играли дети.