В квартире нас уже ждал стол, щедрый по-матерински. Картошка, котлеты, соленья, салат, селедка, пироги, бутылка «Столичной», хотя я сразу понял: пить мне много не дадут, из-за чего был даже благодарен. Первый вечер ушел на разговоры, слезы, смех, на постоянное «ешь, Костя, ты весь высох» и на то редкое чувство, когда жизнь вдруг снова становится простой и понятной. Ночью, уже лежа рядом с Инной в старой комнате, где все было чуть меньше, чем запомнилось с прошлых лет, я долго не мог уснуть. Она тоже не спала, хотя лежала тихо.

— Ты счастлив? — спросила она шепотом.

— Сейчас да.

— И все равно думаешь о своих делах.

— Думаю.

— Тогда просто думай потише. У нас хотя бы два дня есть.

— А потом Гомель.

— А потом Гомель, — повторила она. — И дед с бабушкой тебя, между прочим, очень ждут.

— Я тоже.

— Вот и живи пока этим. Не Гаваной, а дедом и бабушкой.

* * *

Через сутки я уехал в Гомель один. Инна осталась с матерью, и это было правильно. Им надо было наговориться, наплакаться, пройтись по магазинам, перебрать старые вещи, сходить к знакомым. А меня уже тянуло в туда, где жили дед с бабушкой — крепко и упрямо.

Поезд шел ровно, за окном проплывали мокрые поля, перелески, станции с облупленными табличками, редкие люди у переездов. Чем ближе к Гомелю, тем тяжелее и теплее становилось внутри. В памяти всплывали запахи, звуки, старый дом, бабушкины руки, дедова походка, его мастерская и вечная неторопливая суровость, за которой пряталась забота, грубая только снаружи.

Они встретили меня у порога почти без внешней пышности, однако я сразу понял, чего им стоили эти спокойные лица. Бабушка обняла меня так, что захрустели ребра. Дед сначала просто смотрел, потом крепко пожал руку и только после этого коротко сказал:

— Вырос еще. Хотя вроде уже дальше некуда.

— И ты не сдал, дед, — ответил я.

— Ты еще будет мне диагнозы ставить, — пробурчал он. — Заходи, пока бабка не решила тебя прямо в сенях накормить.

Первые два дня в Гомеле прошли почти без событий в большом смысле слова, и именно этим были драгоценны. Бабушка кормила, дед расспрашивал о работе в тех пределах, которые считал допустимыми, я помогал по дому, ходил по двору, вдыхал запах влажных досок, старого сарая, дров, земли, железа и весенней воды. Вечером дед рассказывал свои истории, уже слышанные мной когда-то, однако со временем зазвучавшие глубже. Я слушал и ловил себя на мысли, что рядом с ним в голове распрямляется какая-то внутренняя пружина. Человек, слишком долго живший в хитрости, в многоходовках и чужих интригах, нуждается в простом прямом разговоре про землю, войну, хлеб, рыбу и обязательно с близким человеком.