Вот и сейчас начались заходы подходы и словесные кружева. Сначала долго выясняли, где мои документы, действительно ли я Уколов Дмитрий Никитич? А, может, все-таки кто-то другой? Например, беглый каторжанин или ссыльный? Выслушав мою частично выдуманную историю, впервые изложенную отцу Федору, недоверчиво покивали. И опять: «Кто таков? Откуда взялся? Как на банду вышел? Кто помогал убивать каторжан? Где спрятали золото? В сговоре ли с хорунжим Осиповым? Где прячутся сообщники Руднев Поликарп Матвеевич и Сидоров Николай Иванович? Как отношусь к Государю Императору? Сочувствую ли социалистам, смутьянам и бунтовщикам?» И все это одно да по тому, по нескольку раз, да еще и с двух сторон, потому как, спустя полчаса, к допросу присоединился и Костромин, важно выхаживая, как журавль по болоту, по кабинету. И вдруг резкая, как выстрел команда от него:

— Достаточно! ­– Костромин хлопает ладонью по столу и поворачивается ко мне. И нет уже на его лице высокомерного превосходства и недоверия. Наоборот, обаятельная, располагающая к себе улыбка: — Прошу нас извинить, уважаемый Дмитрий Никитич, но мы просто обязаны были проверить все версии. Ваши слова подтверждаются показаниями хорунжего Осипова, нашими экспертами и следопытами. Но убедиться еще раз не лишнее, согласитесь?

Устало машу рукой, умотали они меня:

— Что уж, — можно подумать, если я не соглашусь или не приму извинения что-то изменится, — Служба такая. Могли бы просто вызвать, без ареста обойтись.

— Вот именно, Дмитрий Никитич, вот именно! — чему-то обрадовался Костромин, Зубрицкий, кстати, совершенно потерялся, замерев у себя за столом и не отсвечивая, ­– Служба! Бывают и у нас эксцессы. Исполнители недопоняли уважаемого Иннокентия Петровича, не почувствовали разницу между понятиями «пригласить для разговора» и «схватить для допроса». Людишки темные, необразованные. А господин Зубрицкий отсутствовал по делам службы, не проконтролировал своих подчиненных. От лица губернского полицейского управления приношу Вам официальные извинения.

Так я тебе и поверил. Но головой покивал.

— Кстати, Дмитрий Никитич, — Костромин по-свойски пододвинул ко мне стул и уселся напротив, проникновенно заглянув в глаза, — А драгоценности, которые Вы храму пожертвовали, они откуда?

Вот змей хитрый:

— Наследство, Аполлинарий Антонович.

— Но позвольте, Вы так и очнулись в тайге с драгоценностями в руках?

— Почему в руках? — улыбаюсь ему в ответ самой располагающей, дружелюбной улыбкой, — В саквояже были. А саквояж в мешке.

— В каком мешке? — а вот это уже не маска, он действительно удивлен.