Я, конечно, мог бы сорваться в лес, уйти от этих троих труда бы не составило. Ну а дальше что? Возвращаться к тюйкулам? Или опять придумывать, как документы вырулить, скрываться или вовсе уходить из этих мест. А тут Фирс. А у него полные склады всяких цацек золотых и артефактов, плюс, наверняка, что-нибудь полезное из технологий завалялось. Это сейчас я ничего не хочу и не планирую. А, вдруг, завтра решу, бизнесом заняться. С тем же Жернаковым. Вроде мужик приличный, на прохиндея не похож. Открою свечной заводик или спиртовой, а может еще что.

Опять всякая ерунда в голову лезет. Это от нервов. А еще чувствую, как зашевелился гордый граф. Не нравится ему, что арестовали нас, да еще ведут по улице, как забулдыгу-алкоголика, разбившего витрину в лавке. И это еще одна причина, почему не стал ничего предпринимать. Я просто боюсь. Нет, не боюсь, скорее, опасаюсь снова потерять над собой контроль. И если с инженерами и казаками мое выступление последствий пока не имело, то раскидай я местных силовиков, остаток жизни придется жить в бегах. А у меня другие планы.

Наконец мой марш позора закончился у утопающего в зелени двухэтажного кирпичного дома за чугунной оградой. Никогда бы не подумал, что здесь находится полицейский участок. Банк или еще какая контора, связанная с деньгами — да, но никак не полиция. Однако большая вывеска не оставляет сомнений. А хотя не ошибся я. Первый этаж полицейский участок, а вот второй, на который ведет отдельная лестница, незаметная с улицы за густой растительностью, — Казначейство. Тут же рядом этапно-пересыльный пункт, казарма и почтово-телеграфная контора.

Едва зашли внутрь, в нос шибануло застоявшимся запахом табака, лука и казенного учреждения. Когда-то давно еще в моем детстве, так пахло на почте. Не табаком и луком, а казенщиной. Не знаю что это за запах, наверное сургуча и чернил. Заваленные папками и бумагами четыре стола в два ряда напротив друг друга за деревянным прилавком, тоже напомнили почту. Один угол огорожен решеткой, за которой на узеньком, коротком топчане, скрутившись в три погибели, спит прилично одетый мужчина. За одним из столов дымит папироской усатый мужчина в когда-то белой, а теперь серой сорочке. На землистом лице под густыми бровями выделяются красные, воспаленные толи от усталости и недосыпа, толи от дыма глаза. Три остальных стола пустуют.

­– Доставили, Вшебродь, — громко гаркнул городовой, отчего мужчина вздрогнул.

— Кутейкин, ну что ты так орешь, — усатый болезненно сморщился и потер виски, — Доставили, ведите в камеру. Я-то тут причем?