— Да… да… — обмякнув, он кивнул и покорно шагнул за порог. Вяло глянув в покинутую камеру, он махнул рукой опускающемуся на солому старому, что получил отсрочку неизбежного.

Пройдя темным коридором мимо пыточных, мы миновали стоящего у загодя открытых дверей стража Магария и окунулись в яркий солнечный свет погожего летнего дня.

— Хорошо то как… — вырвалось у обрекшего себя на смерть молодого дурня, поднявшего лицо к небу — Хорошо то…

Я ударил ножом с красною рукоятью, вбивая лезвие под левую лопатку, задирая острие чуть вверх. Резко дернув в сторону, провернул и подхватил обмякшее тело парня, мягко положив его на бок. Оставив нож в ране, повернулся и зашагал обратно, тихо обронив по пути:

— Единым куском? Его приговорили к усекновению головы…

— Без топора, Рург. Я улажу.

— Да… — кивнул я, бесшумно шагая по коридору — Откройте пыточную.

— Может все же без…

— Он заживо скормил умирающего крысам — бросил я через плечо, снимая с пояса тонкую веревку — Он не получит смерть столь же легкую, как молодой глупец… И я хочу, чтобы он кричал…

— Люфен — понял меня Магарий.

— Люфен — кивнул я — Пусть он услышит чужие крики… и пусть подготовит глотку и душу к такому же…

— Этот шум — с легкой досадой поморщился Магарий, явно успевший хлебнуть еще вина и окончательно пришедший в сонное благодушное настроение — Люди боятся, Рург. Стены тюрьмы толсты, но крик пытаемого громок…

Остановившись, я обернулся и произнес, не сводя взгляда с лица стража:

— Да. Крик пытаемого громок. И этот крик — предупреждение остальным, кто подумывает начать убивать или насильничать! Когда они услышат звериное завывание пытаемого — это угасит их темный пыл! За легкие кровавые деньги и бесчинную потеху — неизбежная страшная кровавая плата! Заплатят вдвойне! Как те, кто будет кричать сегодня!

— А если темный пыл услышавших не угаснет? Вера в собственные дурные силу и удачливость порой слишком велика…

— Тогда однажды мы встретимся с ними здесь — я кивнул на дверь пыточной и, отвернувшись, зашагал дальше — Я дал обещание и сдержу его, Магарий. Но не удивятся ли жители Буллерейла удивительно мирной тишине в тюрьме, куда вошел палач, что явился не разговаривать, а пытать и расчленять? Как думаешь? Не осудят ли разгневанные родичи убиенных жертв такую тишину?

— Да услышал я тебя… услышал…

— Расчленять говоришь… — прохрипел вставший мне навстречу седой и на этот раз в его взгляде не было покорности и смиренности. Об этом же говорили сжатые кулаки и злобно оскаленные зубы.

— Сопротивляйся — поощрительно улыбнулся я, делая широкий шаг в камеру — Сражайся…