Звонкий звук затрещины, грохнула рама захлопнутого окна, дробно зазвенело стекло, а я с огромным трудом удержался от смешка. Палач не вправе быть веселым, шагая убивать. Вообще негласные законы предписывали мне шагать тяжело и медленно, держать спину прямой, а голову гордо поднятой, при этом подбородок надлежало выдвигать вперед, а брови грозно сводить у переносицы. А перед этим обязательно надлежало привести себя в полный порядок, ибо палач выглядеть должен как карающая рука, а не как бродяга с большой дороги. Но уж увольте… сегодня я и пытаться не стану насупливать брови и тянуть вперед подбородок.

Что же до крика мальчишки — он сейчас бледен, испуган и счастлив. Да он потирает затылок или щеку, что горят от сердитой материнской или отцовской затрещины, но все же он счастлив. С сегодняшнего дня он первый городской храбрец. Тот, кто дерзнул напомнить палачу его неизбежную судьбу. Будет ему почет от сверстников… А вот мать храброго озорника сегодня же вечером будет в храме и там, упав на колени пред священным глэвсом, будет молить за своего сына. Ведь не зря в старой примете указано, что тот, кто желает палачу такого, сам однажды станет палачом.

И я сам тому подтверждение…

Я невольно хмыкнул, опять вспомнив тот уже столь далекий весенний солнечный день, когда, цепляясь за край круглого чердачного окна, я набираю в грудь побольше воздуха и, дождавшись, когда мрачная фигура поравняется с нашим домом, во все горло кричу «Палач! Гореть тебе во тьме-е-е-е!»… Как же меня тогда выпороли…

Моя улыбка гаснет, когда я вижу у дороги скорбную фигуру с опущенной к земле зеленой ветвью. Ветвь плакучей ивы. Знак нижайшей просьбы просящего… Такие обычно выходят на дорогу, когда по ней едут дворянские кортежи… ивы. Побелевшие листья уже в пыли, ветвь часто подрагивает в старой руке.

— Грешна твоя рука, но вершит правосудие! — выговорив ритуальные слова, стоящая у обочины фигуры маленькая фигурка в платке низко кланяется, по морщинистым запыленным щекам текут слезы, оставляя грязные дорожки.

Проклятье… потому и не люблю я этот старый ритуал с медленным шествием по главной улице…

— Тверда твоя рука, но милосердна, милый… — бабушка склоняется еще ниже. Не удержав равновесие падает лицом вперед. Шагнув вперед, я успеваю подхватить невесомое тело. Из ослабшей руки падает ветка, а из другой несколько жалких медяков, что тонут в дорожной пыли.

— Внучка моего… — шепчет бабушка сереющими губами, запрокинув лицо и глядя на меня сквозь пелену слез — Хороший он… хороший… ты его не мучь, милый… ты уж…