– Ты счастлива? – он натянуто улыбается, изо всех сил стараясь сохранить дружеский, доверительный тон. Алисе становится так горько, что хочется плакать.
– Не знаю, Ярик. Не знаю…
Наверное, он воспринимает этот ответ по-своему. Он вздыхает, смотрит на свои скрещенные руки и следом поднимается на ноги. С хрустом разминает затекшие плечи и шею.
– Поехали домой. Я обещал Тимохе тренировку.
Это только предлог – ясно, как день. Он подаёт руку, помогая ей встать. У него сильные руки, Алисе не хочется ладонь отнимать, но Ярослав делает это сам под молчаливым предлогом достать из кармана ключ. Назад они едут молча, Алисе даже хочется притвориться спящей, насколько ей неловко и горько. Они прощаются возле её крыльца: помогая ей выйти, Ярик отводит взгляд, отворачивает лицо, сухо улыбается. А у неё слова не идут. Она будто виновата перед ним и не виновата совершенно. Их словно сталкивают и разводят обстоятельства, другие люди, и они оба не могут взять над всем этим верх, потому что не уверены, а нужно ли? Они, будто незнакомцы, вместо тёплых объятий обмениваются дежурными похлопываниями по плечам. Алиса с тяжёлым сердцем поднимается в свою комнату, чтобы через полчаса, сходив в душ, забыться беспокойным сном.
Глава 9
– Я вижу, ты хочешь передумать?
В голове звенит «Я не понимаю, зачем ты вообще меня забрал?!», перебивая вкрадчивый, но настойчивый голос Катерины. Не то, чтобы Миха жаждал какой-то там сраной благодарности или блядского стакана воды, когда паралич и Альцгеймер возьмут своё, ему просто было охренеть как обидно. Звание отца года ему, конечно же, не светило, Миша и сам это понимал, но неужели Ярослав мог так подумать? Костров-старший ни разу не допустил мысли, что совершил ошибку, забрав сына из роддома, когда его сука-мать сдала его туда. Наверное, у него просто не было на это времени. Да и когда? Лет до шести Яриком занималась няня, а Миха являлся, как подарок, на каждый праздник с мешком самых дорогих игрушек, радуясь, что вон, мол, как я заработал, и не замечая, что восхищенно сын смотрел не на новый самокат или вертолёт на радиоуправлении, а на него, на своего отца. Потом он просто таскал его с собой, показывая жизнь – свою жизнь: «клетку», голозадых девчонок, гантели, весы, перчатки – жизнь, правильнее которой, казалось, не существует. А потом Ярослав начал ходить в школу, и им пришлось выбрать место, где осесть. Столичные частные школы Миха потянуть не смог – его крупный, но нестабильный заработок не выдерживал соревнования с крупными, но стабильными выплатами раз в семестр. И он подумал, что вернуться в дедулин дом – в дом, где он вырос – в жопе Рязани, неплохая идея. С годами восхищение в глазах сына поубавилось. Оно менялось на протест, пренебрежение, стыд, на борьбу за звание главного альфа-самца в доме, на равнодушие и досаду. Последнее ему переносить было сложнее всего. Михе втайне хотелось, чтобы сын продолжал им гордиться.