— До сих пор болит? — спросил я, лаская ее ногу чуть выше.
Край халата сдвинулся, за ним появились короткие волоски на лобке Чайки — трусиков на ней не было.
— Уже не болит, — отозвалась она, приоткрыв глаза. — Сильнее всего болело здесь, — вампирша развязала халат, шелк сполз влево, обнажая ее небольшие остренькие груди и живот. Немногим ниже соска правой груди я увидел еще одну красноватую выемку, такая же была над пупком.
— Дорогая моя! Это очень больно! — из меня едва не вырвалось «бедная моя девочка», но я сдержал этот возглас, зная как Самсонова реагирует на малейший намек относительно ее возраста. Попутно подумалось: «Вот же сучка! Ведь она намеренно дразнит меня своим телом!». Что за качели в голове у этих дам: у Ольховской, и Чайка от нее не отстает! То нельзя с ней вместе в душ, можно только к папе; то обнажает передо мной груди и даже свою мурку.
— Да. Было очень больно, — Самсонова кивнула. — Боялась, что попадут в голову. Бежала, бежала от них, пока не упала. Думала, что умираю. Потом расскажу, сейчас не хочу об этом вспоминать. Тебе, Ренар, я разрешаю трогать мою грудь, — магесса взяла мою ладонь. — И Талиар разрешает. Мы говорили с ним об этом. Он сам так сказал, когда ты трахал свою польскую шлюху. Она еще голой передо мной ходила! А Талиар сказал, что я тем более не должна быть обделена любовью!
— Лариса! — в один миг мне захотелось рассмеяться. Хотя еще миг назад было не до этого. Пожалуй, я никогда не испытывал таких противоречивых чувств: еще не сошедшее сострадание, ведь эта девочка пару часов назад пережила три тяжелых ранения(!); возмущение, что она так говорит про Ольховскую(!); вожделение от вида ее тела и очевидную глупость всей ситуации. Особо если сюда добавить Весериуса и мой последний разговор с ним насчет Чайки.
— Не надо так говорить про баронессу! Ты обижаешь не только ее, но и меня. Я тебя саму трахну, сучка, за такие слова о ней! — выдохнул я, сжимая ее грудь. И тут же озаботился: — Не больно так?
Вампирша молчала, прикрыв глаза, и позволяя нагло сжимать ее грудь. И при этом посапывала, словно переживая столь же противоречивые чувства, как и я. В первый миг я даже испугался сказанного — уж слишком резким был мой ответ, но нет, она не вонзила в меня зубки.
— Ты слышишь? — я притянул ее к себе.
— Нет, — наконец отозвалась Самсонова. — Не слышу!
— А так слышишь? — я погладил ее живот. Сначала нежно указательным пальцем место, куда вошла пуля, затем ниже и ниже, с нарастающим бесстыдством.
— Не слышу… — дыша чаще, сказала она. — И вообще, я люблю Талиара, а не тебя!